Места

 
Николай Львов и дары славы Июль 2018
 
Михаил Ершов
Культуролог

Торжок воистину непостижим и необъятен с его холмами и насыпями, где бульвары превращаются в бесконечные, издевающиеся над здравым смыслом лестницы и сбивчивым шагом словно ведут на Голгофу. Это не что иное как мини-Рим, город дорических портиков, екатерининских регулярных фасадов и взбалмошных средневековых улиц, про которые никогда не скажешь наверняка, в какое мгновение, куда и зачем они повернут, чтобы в конце концов доставить вас к храму, рынку или на площадь.

Это город просторных набережных и пустырей и улиц, узких настолько, что, кажется, сам Господь повелел сливать туда помои. Будьте осторожны, высовываясь из окна! Если одновременно то же сделает сосед из дома напротив, вы пребольно стукнетесь лбами. Не вызывает сомнений, что в городском ломбарде тут работает людоед. И, ложась спать в гостиничном номере, не забудьте плотно закрыть форточку – ночью через нее может выскользнуть ваша тень.

Треугольные фронтоны трутся друг о друга, осыпается штукатурка, под ними едва расходятся пешеходы. Но это не мешает большим дорогим авто с недобрым шипящим свистом проскакивать мимо и, не притормаживая на углах – здесь это не принято – вылетать на широкие площади-палаццо с чинным круговым движением, над которыми в противоположную сторону в два раза быстрее вращаются башни – то ли палладианских вилл, то ли языческих храмов, то ли византийских соборов, то ли православных колоколен, то ли турецких минаретов.

Здесь нет окраин, потому что, именно как в Риме, на задворках нищего квартала, который вы приняли за предместье, обнаруживаются руины накренившейся над бездонным оврагом ротонды. Сейчас в ней насосная станция, но в каком-нибудь первом веке до н.э. размещалась известная на весь мир философская школа, где постигали божественную природу человеческого «я». И поблескивающая на весеннем солнце горячая чугунная крышка старого советского люка ведет не в канализацию, а в катакомбы, а оттуда к тянущемуся до самой деревни Паника акведуку.

Пожалуй, трудно представить себе два явления, столь же антагонистичные друг другу, как языческая античность и раннее христианство, какими были они две тысячи лет назад. Философы Возрождения, тем не менее, осуществили их синтез, установив, что высокие духовные идеалы древней Греции ничуть не противоречат учению о любви к ближнему. К этим идеалам в восемнадцатом веке вновь обратилось Просвещение, поставив во главу угла свободную, развивающуюся человеческую личность и призвав ее «мужественно и ответственно пользоваться своим разумом». В европейскую архитектуру пришел классицизм, «просвещенный стиль», предполагавший логичность, организованность, гармоническое равновесие между рассудком и чувствами, полноту жизненных ощущений и взявший за образец древнегреческое и древнеримское зодчество.

Приверженность Просвещению открывала доступ в клуб ведущих европейских держав, в чем была заинтересована власть. Просветительские идеи и идеалы с энтузиазмом были восприняты представителями молодой и наиболее образованной части дворянства, увлеченной масонством и филантропическими проектами. Купцы и мещане на удивление чутко и проницательно откликнулись на демократические тенденции классицизма. Как раз в тот момент Россия окончательно перестраивалась из деревянной в каменную, реконструировались старые и возводились новые города, и «античный» стиль занял главенствующее место.

Ключевой памятник торжокской антики и, возможно, первостепенный архитектурный шедевр всего региона – «новый» храм первых русских святых, князей-страстотерпцев Бориса и Глеба, датируемый концом восемнадцатого века. История его такова.

То ли вследствие пожара 1742 года, то ли из-за «плохого смотрения», или ненадлежащего ухода, то ли в силу неотвратимого воздействия времени в Торжке пришли в ветхость сразу два старых собора, самых известных, самых крупных и наиболее значимых в духовной истории города. Спасо-Преображенский (1364) – на невысокой площадке перед Тверцой, так называемом Нижнем Городище, древнейшем поселении, где в X – XI веках размещалась деревянная крепость с деревянными же мостовыми и соборной площадью и которое, собственно, и именовалось «Торжок». И четырехстолпный, крытый трехлопастными кокошниками Борисоглебский (конец XII века) – Борисоглебского же монастыря, одного из первых на Руси, основанного боярином Ефремом, конюшим безвинно убиенных Бориса и Глеба – высоко над рекой, неподалеку от насыпанного в том же двенадцатом веке вала, Верхнего Городища, с военными укреплениями и княжеским кремлем, носившего в отличие от Нижнего название «Новый Торг».

Как раз мимо соборов торжокские улочки вели к выезду на Старицкий тракт – торный, через Волоколамск, путь на Москву и своеобразную Рублевку того времени, буквально увитую гроздьями разномастных дворянских усадеб. Их череду открывали Грузины, элегантный барочный дворец любимца Елизаветы и Екатерины, музыканта и предпринимателя Марка Полторацкого, центральную прямоугольную скобочку которого приписывают самому Растрелли. Спокойствие и уверенность пропорций – как говорят в балете, постановка корпуса – подталкивают с этим согласиться. А вот не слишком пластичные, немного казенные флигели в духе ампира и ведущие к ним галереи, которые казались бы столь же скучными и суховатыми, если бы не рисунок дверей, точно возвел Василий Петрович Стасов.

«Церковь вверху в сводах и по стенам во многих местах расселась, даже самые столпы внутренние, на которых утвержден был свод церковный, начали изгибаться от верхней тяжести. Был случай, что даже каменная стена в левом приделе упала, и только чуду приписать нужно то, что при падении своем она никому не причинила вреда»... Донесения местного епископата в Государственную коллегию экономии звучат монотонно, жалобно и напевно, как молитвы заштатного дьячка, что свидетельствует о том, что особых надежд на исправление ситуации не питали. Тем не менее году в 1784-м все вдруг изменилось. Соотечественники наши уже понимали тогда значение памятников истории и культуры и по возможности стремились содержать их в сохранности, однако соборы решено было срыть (что и сделали) и на их месте возвести новые.

Модернизацию предполагалось начать с нижнего, Спасо-Преображенского. Но на исходе весны 1785 года из столицы пришла директива спешно раздобыть серебряные лопатку и молоток и быть готовыми к началу строительства верхнего, Борисоглебского, по начерченному в новой классицистической манере проекту коренного новотора, «сведущего в архитектуре» (то есть дилетанта, а не профессионального архитектора), действительного статского советника кавалера Львова Николая Александровича (1753 – 1803). 

Это какого же Львова? Того молодого фертика, шустрого и предприимчивого, про которого родители боялись, что не сносить ему из-за привычки высовываться головы? Который попал на учебу в кадетский корпус малограмотным недорослем, но через год выпускал уже рукописный журнал, а еще через некоторое время учил поэта Державина, как сочинять стихи, а художника Левицкого – как писать картины? Который, словно кролика из шляпы, отовсюду доставал себе богатых и высокопоставленных покровителей, с коими общался запросто, с достоинством и без лести?

Который венчался тайком в Петербурге и три года держал брак в тайне, поскольку должен был свидетельствовать на суде против отца возлюбленной! Того выскочки из небогатых, но многочисленных дворян Львовых (правда, на пару с экономной супругой приумножившего свое состояние до 2000 семей крепостных), который в отеческой деревне Арпачево, пугая крестьян, обращался к ним на «вы», гулял по полям во фраке и с напудренной головой, установил какой-то, прости, Господи, маяк православия, да тот покосился, а теперь просит епископа дозволить возвести в соседних Черенчицах церковь-усыпальницу и посвятить ее то ли солнцу правды, то ли мученикам за добродетели, хотя прихода там быть не должно и не может!

Позже, когда на закладке собора все увидят, что с ним милостиво беседует сама Екатерина II, когда станет известно, что он вхож в дома большинства окрестных вельмож и те доверяют его мнению относительно устройства особняков и парков и не гнушаются становиться в очередь, добиваясь его помощи, отношение к Львову изменится. А затем обширный новоторжский уезд охватит воистину романтическое опьянение Львовым.

В гумнах, конюшнях, жилых флигелях и церквах примутся прорубать термальные окна и ставить портики перед входом, в прямоугольные внешне комнаты прятать округлые залы, над погребами громоздить пирамиды из валунов и строить в кустах беседки, называя их «храм Раздумий» и «храм Целомудрия». И фантастическим салютом, как на скудельной картине Сомова, вспыхнет в последний раз во всей своей славе загадочный, блистательный, создавший Россию восемнадцатый век, чтобы закончиться и погаснуть, навсегда погрузившись в забвение.

Современные археологи обвиняют Львова в том, что он уничтожил старый собор, представлявший исключительную историко-культурную ценность, и не по-христиански поступил с покоившимися под ним останками: черепа сбросил в общую яму, кости перемолол в фундаменте. Историки утверждают, что был он довольно-таки жестоким крепостником – не в силу садистских наклонностей, а из-за вечной нехватки денег выжимал из рабов последнее и эксплуатировал их на собственных стройках.

Эта недобрая слава, равно как и случай с костями, якобы аукнулась в 1917 году, когда останки самого Львова выбросили из фамильного склепа. Наконец, некоторые приверженцы православия, самодержавия и народности дают понять, что в силу откровенно прозападной ориентации Львов никак не мог быть истинно верующим. Навязанное извне, чуждое национальным традициям его творчество якобы без малого на сто лет прервало естественный ход развития отечественного церковного зодчества.

Равносторонний восьмерик, то есть крестильня-баптистерий, пришедший из раннехристианской эпохи, на одно-, двухъярусном четверике, украшенные барочным, тоже заимствованным на западе декором. Хранителями подобных или еще более древних обычаев выступали тогда артели каменщиков, предлагавшие заказчикам на выбор два-три типовых образца с варьируемыми деталями, что никак традиции не развивало, а скорее, способствовало их оскудению и архаизации.

Храмовое, и не только, зодчество того периода в очередной раз нуждалось в прививке профессиональной архитектуры и, даже больше, философских идей и концепций нового времени. Да, произошло это под личным давлением императрицы, согласно ее вкусу, амбициям и политическим планам: с одной стороны, представить Россию просвещенной европейской державой, если угодно, установить на Руси Просвещение, через внешние классические фигуры трансформировав ее внутреннюю суть, а с другой – реализовать «греческий проект», подразумевавший раздел Османской империи, возрождение Византии под патронатом русской короны и претензию на мировое господство.

Вмешались Англия и Франция, проект не осуществился, его авторы познали свои дары славы. Но чуть неуклюжий в пропорциях дорический или ионический портик с треугольным фронтоном удивительно прижился и в блеске столиц, и в бескрайней провинциальной глуши и обозначил вход в детскую, где росла и набиралась сил великая отечественная культура золотого начала XIX века.

Крепостник, масон... Все это справедливо в той степени, какую, когда речь заходит о других известных персонажах, просто не берут в расчет. Но Львов раздражает, как обывательницу Петунию Дурсль раздражала ее младшая сестра волшебница Лили Эванс. Слишком талантливый, слишком блестящий, слишком деятельный и жадный до успеха, слишком часто его достигающий, легко приобретающий покровителей и посредством интриг добивающийся исполнения своих странных и смелых прожектов. Стремящийся повсюду застолбить место, отметиться во всех видах занятий, что блестяще ему удается.

Гений отечественного Просвещения Николай Александрович Львов успел создать свыше сотни архитектурных планов, сконструировать бумагоделательную машину с паровым двигателем, начать промышленную добычу каменного угля, изобрести прообраз рубероида, опубликовать «Собрание русских народных песен», собственные произведения и многотомные переводы, исследовать древнее зодчество Москвы, нарисовать проекты орденов Святого Владимира и Святой Анны, проиллюстрировать «Метаморфозы» Овидия и несколько книг Екатерины II. И это еще далеко не все!

Наконец, во всеуслышание, без тени смущения он заявил о приоритете семейного гнезда, родового дома, возвел его, как храм, и превратил в подобие магического культа процесс его обустройства. На паровой кухне готовилась еда, и паром обмывалась посуда, вода из глубокого колодца под зданием сама собой текла в бельэтаж, основанные на законах пиростатики печи по специальным каналам согревали горячим воздухом пол и стены, а камины могли превращаться в кондиционеры, наполняя зал прохладным ароматом роз.

Истинное дитя своего времени, пытавшийся этим временем манипулировать, Львов – единственный русский зодчий, творивший не только в согласии с тайнами природы, но и посредством самой природы. Он оставил после себя не просто отдельные постройки и даже не архитектурные комплексы, а целый мир, в котором органично переплелись живая и мертвая натура, идея тесного круга, образуемого домашним очагом, и идея бесконечной сферы творческого познания и преображения вселенной. Не удивительно, что это стремление преображать, иногда любой ценой, стремление и способность, например, превратить землю в камень и возводить из нее дворцы, повергавшее в изумление современников, вызывает страх и неприязнь у потомков, менее просвещенных и более диких.

Участие Львова даже историю с закладкой собора заставляет подозревать в наличии подводных течений. Вполне возможно, что первоначально присутствие императрицы не предполагалось, и лишь стечение обстоятельств или сложно выстроенная интрига смогли это изменить.

Подписав давно подготавливаемые «Грамоту на права, вольности и преимущества российского дворянства» и «Грамоту на права и выгоды городам» и тем самым завершив губернскую реформу и консолидацию нового дворянского сословия, в канун лета 1785 года Екатерина II вознамерилась проинспектировать Вышневолоцкую водную систему. Это была одна из тех регулярных поездок по стране, в ходе которых государыня во плоти являла себя подданным, устраивала полезную встряску двору, решала политические проблемы, так как обязательно приглашала с собой представителей иностранных дипломатических корпусов, раздавала награды, карала нерадивых чиновников (последнее – крайне редко) и попросту отдыхала.

Судя по фольклорной топонимике, исполняла она еще одну благородную миссию – давала названия многочисленным безымянным уголкам Российской Империи. Например, завидя уютную излучину речки Тверцы, восклицала: «Так пустите же сюда выдр!» И с тех пор богатое ямское село поблизости называлось Выдропужском. Или (именно во время упомянутого путешествия) удивлялась: «Ой, как мал!» – на островок на Мсте, и сей островок получал в точности такое имя – Ойкакмал. Заметим, что прочие, даже величайшие, деяния Екатерины сохранились лишь в подернутых пылью научных трудах, а память об этих вроде бы частных случаях до сих пор живет в народе.

Так или иначе, 28 мая к обеду императрица с многочисленной свитой прибыла в Вышний Волочек. Вечером перед покоями ямщицкие и мещанские жены пели и плясали, за что получили 200 рублей. А утром планировалось отправиться назад в Петербург, но кружным путем вдоль «канального строения», осматривая «слусы», то есть шлюзы. Однако за царицей зачем-то следовал Львов, хотя «в списках не значился» и бесплатного питания и ночлега ему не полагалось. И – удивительное совпадение! – прибыл московский генерал-губернатор Брюс и под предлогом, что какие-то «темные люди» недовольны ее указами, бесчинствуют, шумят и назревает бунт (либо речь шла о дворянах, сочувствующих знаменитому либеральному издателю и общественному деятелю Новикову), уговорил Екатерину ехать в первопрестольную, дабы одним присутствием своим навести порядок.

«Государыня нечаянно вздумала ехать в Москву» – описывает происходящее Львов с некой лукавой улыбкой, будто подразумевающей, что ему, равно как и его визави, хорошо известна истинная подоплека событий. Путь лежал через Торжок, там торжественно спели «канты» и одарили «матушку» шитыми золотом туфлями, словно бы давно ее дожидались. Московская инспекция заняла неделю. Вечером 7 июня на обратном пути Екатерина посетила упомянутое нами в самом начале имение Грузины.

По одним источникам, ночевала, по другим – была в дурном настроении и даже не вышла из кареты, чем привела в отчаяние приготовившую хлеб-соль верную поклонницу и «рабу», жену «генерал-баса» Полторацкого Агафоклею. А 9 июня, отстояв литургию, пресловутыми серебряными лопаткою и молоточком «изволила положить основание», первый камень фундамента, монастырского Борисоглебского собора, пожертвовала пребывавшей тогда в упадке обители 7750 рублей (в дальнейшем только ее ассигнования на строительство достигнут двадцати с лишним тысяч) и «удостоила» Львова «разговором несколько слов». «Граф Александр Андреевич Безбородко, – упоминает Львов своего покровителя, – за подагрическим припадком в ноге на закладке не был, после обеда мы с ним расстались». Дело было сделано, Николай Александрович покинул царский кортеж и отправился в Черенчицы.

Символично, что несколькими днями ранее в Москве Екатерина II осталась недовольна только что отстроенным большим Царицынским дворцом гениального Василия Баженова и приказала его снести. Так на смену ориентировавшемуся на французскую версию раннему отечественному классицизму, темпераментному, подвижному, грациозному, допускавшему влияния готики, рококо и барокко, пришли строгая регламентированность, лаконизм и монументальность зрелого стиля, опирающегося на опыт итальянского зодчего периода позднего Возрождения Андреа Палладио и английское палладианство XVIII столетия. Верным последователем Палладио в России как раз и был Николай Львов, интерпретировавший его приемы «с лирической задушевностью, характерной для русского художественного идеала».

В тот год Екатерина утвердила еще и львовский проект нового Казанского собора в Санкт-Петербурге, к сожалению, оставшийся нереализованным. Борисоглебский же собор спустя десять лет был закончен и освящен 11 июня 1796 года. Оставаясь верным Палладио в понимании пропорций, развивая характерную палладианскую отрешенно-сумрачную интонацию, как рахманиновский оркестр мог бы развить тему Гайдна, Львов дополнил свое детище цитатами из древнегреческой, раннехристианской и византийской архитектуры, добиваясь фигуративного совершенства и неоднозначности каждой детали, одновременно как бы являющей собой и конкретное воплощение, и нерукотворный идеал.

Центрический пятиглавый храм, основу которого составляет гигантский, квадратный в плане, слегка приземистый параллелепипед (длина грани – около 30 м, высота до главы – примерно 25,5 м), воздвигнутый на невысоком, в отличие от канонов сельской палладианской виллы, цоколе. Роль дополнительного цоколя исполняют холм новоторжской крепости, укрепленный обломками старого собора, и необычный фундамент, как утверждают специалисты, представляющий собой подземную пирамиду.

Со всех сторон здание акцентировано римско-дорическими портиками – шестиколонными по оси север-юг и двухколонными «в антах», глухих массивных выступах с нишами на фасадах, по оси восток-запад – завершаемыми с необыкновенным благородством и внутренним достоинством исполненным антаблементом. Над сооружением, волнуя и удивляя диковинной первозданностью, пришедшей словно бы от первоначальных богов, господствует огромный октагональный барабан. Неравносторонний восьмиугольник, или, если угодно, квадрат со скошенными углами, прорезан циклопических размеров термальными окнами, завершается ступенчатым карнизом, подразумевающим восхождение к надкупольному кресту, и самим куполом, будто кожа натянутым на восьми округлых спицах-костях и слегка провисающим между ними.

Композицию дополняют четыре малые главы с превосходными, с точки зрения пропорций, стиля, рисунка и исполнения, слегка вогнутыми цилиндрическими барабанами. В них, по мнению специалистов, один из опознавательных знаков львовского почерка – круглые окна, разделенные на шесть частей искусно выкованными железными рамами. Эти завершаемые куполами-полусферами барабаны отсылают не к беседкам-ротондам и не к башенкам минаретов, как это позже будет в пятиглавых ампирных храмах, а опять-таки к чему-то античному – обелискам на флангах крепости-порта, сторожевым постам на границах «тартарской» пустыни, часовням-мартириумам. Над куполами – типично львовские ажурные кресты на золоченых шарах, в некотором роде смягчающие, делающие более зыбким и изысканным общее впечатление от постройки.

Скромность наружного декора, подчеркнутая простота исконных по сути своей и оттого совершенных форм (коими отличается еще одно новоторжское создание Львова – храм Воскресения Христова в Никольском-Черенчицах) и их единственно возможное и верное сопоставление придают собору несколько суровую величественность, возводя зодчество в ранг божественного промысла. «Внешняя гладь» формы делает кирпичное оштукатуренное тело его живым и пластичным, будто это мрамор Праксителя или Кановы.

Внутри на тридцатиметровую высоту взмывает двойной свод главного купола, по примеру Пантеона, завершающийся окулюсом – круглым отверстием, сквозь которое рассеивается словно бы не имеющий естественного источника свет. Ему аккомпанируют образующие дополнительное перекрестие двойные своды малых куполов. Дабы ничто не мешало разворачивающейся симфонии воздуха и света, Львов предпочел аскетизм в убранстве, добился, чтобы в отделке преобладали мягкие розовые и палевые цвета, и спроектировал алтарь в форме ротонды, которому, по отзывам современников, «при совершенном великолепии недоставало величественности». Уже после смерти зодчего собор перекрасят, заменят алтарь на более традиционный и громоздкий, но с теми же иконами Боровиковского, и под предлогом сырости и холода разберут чугунный пол. По интересному замечанию историка и археолога Петра Малыгина, эти переделки как бы подведут черту под летописью Торжка – экономического, духовного и культурного центра – и начнут историю заштатного уездного захолустья.

Сооружения Борисоглебского монастыря возводились в разные эпохи, различными по уровню мастерами и по разным поводам, поэтому о слаженности архитектурного ансамбля, казалось бы, речи идти не может. Однако то ли место воистину свято, то ли все предусмотрел львовский «гений вкуса», но собор не только не конфликтует, а даже образует некоторое единство с соседними постройками, объемно и цельно смотрится от главных ворот, издали восхищает наблюдателя торжественной величественностью, но совершенно не подавляет вблизи. Возможно, секрет в использовании популярного тогда «пейзажного» принципа: благодаря видовым промежуткам между зданиями и перепаду высот храм взаимодействует не с монастырскими строениями как таковыми, а с открывающейся взгляду общей панорамой новоторжской земли.

Вместе с тем, благодаря высокому и громоздкому главному барабану с противоположного берега Тверцы он напоминает доисторического гиганта, мирно пасущегося в загоне, образуемом кирпичной оградой. В этом смысле его любопытно сравнить с «новым» Спасо-Преображенским собором, возведенным четвертью века позже по проекту ни много ни мало Карла Росси. Это ранний Росси, на удивление мягкий и лиричный, но все тот же непостижимый виртуоз от архитектуры, в совершенстве владеющий гармонией пропорций и динамичным единством формы.

Его детище – как редкостная игрушка, как драгоценный фарфоровый иконостас, как восьмилетний корнет в расшитом золотом мундирчике, которому доверили открывать большой военный парад в честь победы над Наполеоном. Не приходит в голову искать какого-либо послания в адаптированных под ампирный вкус деталях, только наслаждаться их поверхностным мелодическим совершенством, тем более что музыкальные лады, повторим, мягки и напевны. Но тем и привлекателен Львов (как загадочна и привлекательна чуть странная, неуклюжая довоенная советская неоклассика в сравнении с более привычным глазу бравурным и до карикатурности пышным ампиром 1950-х), что ему в той же степени, что и внешняя форма, интересны сакральное содержание, глубинный внутренний смысл всякого архитектурного элемента, оперируя которыми он, как алхимик, пытается вывести и запечатлеть вечные формулы божественного совершенства и земной славы.

Строительные леса вокруг храма и внутри него, порядком подгнившие, не должны вводить в заблуждение. Реставрация, едва начавшись, встала, и перспективы ее не ясны. Однако состояние Борисоглебского собора почти идеально в сравнении с тоже принадлежащими Львову уникальными памятниками: церковью Владимирской иконы Божией Матери в отдаленных от Торжка Горницах и церковью Петра и Павла в близлежащем Загорье, разрушающимися буквально на глазах.

Всего одна створка флигеля с вырванными дверями и окнами, сбитой штукатуркой, обрушившимися лестницами и проломанной кровлей осталась от усадебного дома в Черенчицах. Заброшены валунный погреб-пирамида и другие постройки в усадьбе Митино, вновь начал осыпаться вроде бы недавно отреставрированный валунный мост в Василеве. Не могут найти применение еще одному львовскому шедевру – более-менее сохранной усадьбе Знаменское-Раек. Блистательный комплекс, достойный стать филиалом Эрмитажа, пытаются не понятно кому сдать в аренду. А учитывая тот факт, что научная реставрация очень часто становится сегодня подобием евроремонта, уничтожающего патину времени и превращающего памятник в новодел, исчезают последние основания для оптимизма.

Чем больше ныне звучит в адрес Львова восторженных слов, чем громче становится его слава, тем больше белокаменных блоков вываливается из фундаментов, тем больше кирпичей выпадает из стен его вдохновенных созданий. И утешиться можно разве что тем, что в начале нового долгого Средневековья взлелеянная им античность пришла в свое естественное состояние – руины.

Спонсоры рубрики: Тверская региональная общественная организация народов Дагестана
Виктор Грибалев
Якуб Алиев

Поделиться:
393
КОММЕНТАРИИ К ЗАПИСИ:
Нет комментариев
Только зарегистрированные пользователи могут оставлять свои комментарии и отвечать на чужие.

Дорогие читатели!

Поддержать журнал о культуре, издающийся в русской провинции в антикультурное время, – достойный поступок.

Ваша щедрость не сделает нас богатыми, но позволит представить Вам творчество талантливых людей, продолжающих чернилами на бумаге или маслом на холсте пытаться изменить этот мир к лучшему.

Константин Саломатин
Главный редактор журнала «ЭКЗЕМПЛЯР»