Корешок

 
Наваждение Сентябрь 2018
 
Евгений Карасев
Поэт, писатель
 
Галина Камардина
Заслуженный художник России

Волк лежал, положив голову на вытянутые перед собой лапы и коротко, затравленно дышал. На длину лапы от волка в лужице крови паровал кусок мяса, но пища не приваживала волчьего взгляда, в черных, чадных глазах стыла непросветная ненависть. Волк гордо, зло издыхал.

«Да-а, вот это сила! – думал Иван, глядя на зверя. – Мне бы волчью силу. И зубы...»

Пьяный, он долго еще стоял подле клетки; хмель выходил, и его ломало. Потом вспомнил о завалявшейся у него в кармане мелочишке, нащупал деньги среди махо­рочного крошева. Не доставая монет, прикинул: на ста­кан красного хватит. И воспрянувший, оживший, пос­пешно вышел из зоопарка.

Назавтра он снова торчал у клетки. Волк лежал в той же позе: голова на лапах, поджарые, с проступающими ребрами бока часто вздымаются, в задымленных глазах неразвидневшаяся стынет ненависть. Мясо подле волка завременело, над куском с отвратным жужжанием носят­ся иссиня-угольные мухи.

«Мне бы волчью силу. И зубы...» – вновь позавидо­вал Иван зверю.

Теперь каждодневно бывал он в зоопарке. Встанет супротив клетки, изрядно набузовавшись. Уставится очумело в стылые волчьи глаза – в них, как в дыму пожара, волнуется тревожная листва покачивающихся над клетками деревьев. И, едва держась на ногах, долдонит:

– Мне бы волчью силу. И зубы...

На заводе, где работал Иван слесарем по штампам, его не раз предупреждали: не бросишь пить – уволим. Пить он не бросил, и его уволили. По статье тридцать третьей КЗОТ, за систематическое пьянство. Когда получал в отделе кадров трудовую книжку с пропащей той статьей, ему было как-то на все плевать.

Устраиваться на другую работу Иван не пытался. И пробавлялся шабашками. Руки у него были жилистые, тяжелого труда не чурались. Вагоны с углем разгружал на железнодорожной станции, баржи с цементом в реч­ном порту. Южным людям на колхозном рынке ящики с яблоками помогал ворочать. Три-четыре часа поупирался, глядишь, на выпивон и корячится, да еще с прицепом, то есть с добавкой. Или, как это еще в бражной компании называется, с догонкой, с подмолодкой и т. д.

А на большее Иван и не зарился. И вроде привыкать начал к непутевой своей житухе. Даже язык случайных его артельщиков, таких же забулдыг, как и он, стал прилипать к нему. Когда во время перекура, довольные, развалясь на горячем от солнца угле или на мешках с цементом, смолили они не торопясь самосадик и калякали о преимуществах шабашной своей работенки перед заводской: «Ни подоходных, ни алиментов с тебя не де­рут. Что урвал – все твое».

Было в их языке, полублатном, полудеревенском, что-то злое, кусачее, чего позарез не хватало Ивану.

Обитал он в квартире на две семьи. В комнате о четы­рех стенах. Один как перст. Жена от него ушла, когда пьяницей он еще не был. Граммушечки в рот не брал. Как говорят, был самостоятельным. А вот не по нраву при­шелся бабе.

«Не в моем ты характере, Иван, – не раз признавалась ему она с какой-то коробящей откровенностью. – И бугай ты двужильный. И работать можешь. Но беззубый, как телок. А я таких мужиков не люблю. У меня первый муж зубастый был. Зато и мне зубки вставил». Она золотозубо щерилась.

Уходила не винясь. Разверзнув гардероб, взяла узлы сноровисто, кулаком утрамбовывая тряпки...

Первого муженька ее, того самого, зубастого, на десятку в тюрьму упекли: завбазой был, какие-то нечистые дела проворачивал. Что награбастал у государства – под метлу судом отобрали. Взял ее Иван, можно сказать, в чем мама родила. Все богатство было разве что неохватная задница да вставные золотые зубы. Вкалывал как вол. За двоих. Она только по магазинам прохлаждалась да лясы у подружек точила.

А что в узлы набивает, не интересовало нисколько. Сидел как пень, тупо взирая на деловитую ее суету. Ни о чем, кажется, не думал. И только потом, когда стал спус­кать оставшиеся вещички на водку, дошло – ободрала она его как липку.

Но не тряпки смутили Ивана, тряпки дело наживное. Запали в душу слова, которыми обласкала она его напоследок за все хорошее: «Ни одна толковая баба с тобой жить не будет, Иван. Разве только тертая-перетертая. И век ты будешь носить ношеное. Любить брошеное».

И уже сидя в кузове машины высоко на узлах, как базарная торговка на возу с мешками, прогорланила луженой своей глоткой: «Телок ты беззубый! Съедят тебя и косточек не выплюнут!»

Первое время после ее ухода Иван крепился еще, ду­хом не сдавал. «Не съедят, – взбадривал себя в тяжкую минуту, – моя работа не из сладких». И продолжал вка­лывать – не из-за денег уже, а просто из природной потребности здорового человека работать в полную силу. Но то, что раньше как-то не замечалось, бесследно исчезло в доверчивой доброте его, теперь, после обидных слов жены, виделось с ревнивой остротой. И получалось так, что вроде она, жена-то его бывшая, и права.

Осенила, например, Ивана дельная задумка: усовер­шенствовать штамп на большом прессе в цехе второй об­работки деталей. В десять раз повышалась производи­тельность труда. Поделился этой мыслью с одним инженеришком из КБ. А тот и протащил ее через БРИЗ как свое собственное рацпредложение. Триста пятьдесят руб­ликов – что с куста сорвал. Да еще в заводскую многоти­ражку угодил: изобретатель, технически мыслящий молодой специалист.

А обыденную взять его работу, слесарную: самые что ни на есть невыгодные наряд-задания, трудоемкие, но малооплачиваемые, кому подсовывают? Ему, Ивану. А почему Ивану? А потому как он грызться с мастерами не умеет. Зубов нет у него! Зубов!

И мало-помалу начала в нем скапливаться боль, жа­лость к самому себе. К своей недоделанности. И он потя­нулся к рюмке.

Соседи Ивана жизнью человека за стеной не интересо­вались: не ворует ли, не хулиганит? А то, что пьет, так кто сейчас на хлеб мажет, рассуждали. Судим Иван не был, жалоб на него в милицию не поступало, а потому не докучал ему и участковый уполномоченный. И варился Иван в собственном соку. Было время, книжки почиты­вал, спортом увлекался. А женился, и книжки, и спорт – все из головы повылетело. Как врубился в работу со сверхурочными, чтобы привыкшая к балованной жизни женушка себя материально ущемленной не чувствовала, так не до чтения и всяких там игрушек было. Если вы­рвется раз в десятидневку на стадион, глянет вечерком после полутора смен одним глазком в газету – считай, повезло. А запил – и вообще все позабросил. Ничто не занимало его, кроме водки.

... И вот волк.

«Мне бы волчью силу. И зубы...» – пьяный, завидо­вал Иван зверю.

Восхищению Иванову не было уема. «Вы в зоопарке были? Волка там видели? – приставал он в какой-нибудь забегаловке к соседу по столику. – Сходите, сходите. Клетка направо от старого входа. Сила!»

Не убавилось его энтузиазма и тогда, когда увидел: волк ест. Наоборот, он узрел в этом какую-то первобыт­ную волчью хитрость, цель. И почему-то, недобро раду­ясь, ждал от волка чего-то разрушительного, неслыхан­ного.

Теперь, когда волк ел, нередко притаскивался Иван в зоопарк с гостинцем. Подшабашит удачно, купит в мяс­ном магазине лакомый кусочек на белой, как сахар, кос­ти. В целлофановом пакете пронесет под пиджаком в зоопарк. Выберет момент – у клетки нет зевак. И швыр­нет волку.

Однажды неплохо подзаработал Иван. На рынке, у южных людей. Правда, весь день пришлось промантулить. Но зато и деньгами не обидели. И какой-то вино­градной дрянью из кожаного мешка досыта напоили.

В зоопарк Иван приперся уже поздно. Где-то в дальних аллеях служитель колокольцем возвещал о закрытии. У клеток никого не было. Иван достал из-под пиджака цел­лофановый пакет. Швырнул волку шмат мяса.

­– Волка подкармливаете? – услыхал вдруг сзади этакий насмешливый голосок. Иван круто развернулся. На дорожке, усыпанной молотым кирпичом, стоял се­денький старичок. В долгополом, довоенного габардина макинтоше. Без головного убора. С палочкой. Задиристо улыбался. Ветерок шевелил его жиденькие, как у мла­денца, белоснежные волосики.

– А может, у него душа человечья! – зло огрызнулся Иван, взбешенный, что его застали за потаенным занятием.

– Человечья в волчьей шкуре не уживет, – сказал старичок, и опять с какой-то подковыркой. – Зато волчья в человечьей шкуре живет вольготно! – взъяровал Иван.

– Но вы же не среди волков живете?

– А среди кого? Среди кого?! Кто тащит из-под прилавка? С черного хода? Готов обобрать тебя, облупить, обла­пошить! Локтем оттолкнуть! Коленом поддать! Это что, люди? Волки! Съедят и косточек не выплюнут!

– Ну а кто выпекает хлеб у жарких печей, провел к вам в дом тепло, свет? Это что, тоже волки? – спросил старичок, видимо, ничуточки не обескураженный неис­товым напором.

Иван молчал, насупленно глядя на старую перечницу.

– Мне кажется, вы просто заблудились. Жизнь не вол­ки определяют. И даже в человечьей шкуре судьба у них все равно волчья.

Старичок едва приметно откланялся и неторопливо так потопал по дорожке к выходу. Приостановился, дер­жа палочку на шаг впереди себя, вполоборота повернул­ся к Ивану:

– А волков подкармливать не стоит. Драться надо с ними. Драться.

Как-то с утра и до самого вечера пробегал Иван по городу в поисках шабашки. И хоть шаром покати. Ни вагонов на станции, ни барж в порту. Сунулся на рынок, там шурует незнакомая бражка. Рефрижераторы с фрук­тами разгружают, машины. Работа денежная. Лишний – не подступись. Полезешь на рожон – морду набьют. У них не заржавеет. А выпить хочется – сладу нет. И решил Иван махнуть последний пиджак со своего плеча. При­гляделся у пивного ларька к парню, на вид разбитному – такого не стыдно вроде. Подошел. Предложил.

– Что тебе за эту дерюгу? – шалым глазом покосил на пиджак парень.

Бутылку дашь – бери, – смутился-таки Иван.

Парень медленно допил пиво, хлопнул Ивана по плечу:

– Носи сам, кореш. На кой черт мне твоя жилетка. Я тебя дарма в умат накачаю.

В пивном ларьке спиртным не торговали. Они толкну­лись в большой продовольственный магазин.

На-ка пробей это вон у той смазливой птички, – косой челкой парень тряхнул в сторону кассирши, ссыпая Ивану в ладонь какие-то медяки, только-только на спички. «На что же тут пить?» – убито подумал Иван. Ничего не понимая, занял очередь в кассу.

Парень взял у Ивана чек. Они вышли из магазина. В каком-то безлюдном подъезде парень скинул с ноги бо­тинок. Извлек из оборудованного в каблуке тайничка лезвие бритвы, грифель простого карандаша, огрызок восковой свечки. Аккуратненько так, не повредив бума­ги, лезвием убрал с чека два крестика слева от выбитой суммы. Грифелем два таких же крестика подрисовал справа. Легонько прикрыл все шероховатости воском, растер его ногтем. Протянул чек Ивану:

– На, топай. Отоваривай. Да не бойся. Все сделано как в аптеке.

Продавщица мельком взглянула на чек. Поставила на прилавок перед Иваном четыре бутылки водки.

Парень поджидал Ивана за углом.

– Вот так, учись жить, кореш. А не шмотки со своего плеча загонять, – озорно осклабился, принимая от Ивана коротко перезванивающиеся бутылки, пряча их у себя за пазухой.

Они пили водку на задах каких-то затаренных скла­дов. Всюду громоздились рассохшиеся бочки из-под кильки с раскатившимися в разные стороны ветхими обручами, ящики без крышек, прелые от дождя и солнца картонные коробки, остро посверкивало битое стекло. И над всем этим с противным жужжанием вились мириады иссиня-угольных мух.

Стаканом они разжились еще по пути: парень прихва­тил его у автомата, торгующего водой. А закуски было хоть отбавляй: со стенок бочек наскребли ржавой засох­шей кильки – зажевать, лаврового листа – занюхать. И была она, закуска эта, лучше всяких там разносолов.

– Главное в жизни – иметь зубы. Будешь зубастым – горб не наживешь, – зело уж знакомо наставлял его парень. Сам он до водки был, видимо, не жаден, чаще потчевал напарника. А Иван хлестал безотказно, занюхи­вая лавровым листиком. Он выдул уже бутылки две (без малого свою долю от четырех). А парень подливал и под­ливал:

– Надо уметь вовремя ухватить кусок послаще. Ты приглядись к тем, кто живет лучше Яшки Косого. У всех зубы. Сплошняком идут. Щелки не видать. Съедят и кос­точек не выплюнут.

Иван подсовывал к ноздрям ломкий листик...

Вдруг собутыльник его вскочил, лягнув ящик, на ко­тором сидел. Отряхнулся, как-то странно хлопая уша­ми. Точно вылезший из воды зверь. Защелкал зубами.

С трудом удерживая на плечах пьяный свой шарабан, Иван окосевше взнял зенки: стоя на задних лапах, с чер­ными, чадными глазищами и арбузной пастью над ним жутко хохотал волк.

Волк лапой схватил Ивана за шиворот, встряхнув, утвердил на ногах. Пьяному затолкал во внутренний кар­ман пиджака оставшуюся пол-литровку. Порывшись в своей дремучей шкуре, дергающейся, как от укусов, протянул в когтях Ивану скомканную десятирублевую бумажку. Желтые, в ободке накипевшей пены оскалил зубы:

– А вот тебе мой должок за мясо, кореш...

Очнулся Иван в вытрезвителе – впервые за все время своего запоя.

– Хорош гусь, – сказал дежурный старшина, возвра­щая Ивану его одежки: пиджак, брюки, рубаху, по вещи доставая все это из громоздкого шкафа, недружелюбно швыряя хозяину. Голый, Иван переминался посреди ком­наты с зарешеченным оконцем, ловил свое барахлишко.

– Вчера чуть тепленького привезли. И еще бутылка в кармане была. На что только пьешь? Пять месяцев ведь нигде уже не работаешь, – старшина, как зайчонка за уши, выудил из стола связанный узелком Иванов носо­вой платок; в нем были собраны ключи от квартиры, трудовая книжка со злосчастной тридцать третьей стать­ей, трамвайный билет столетней давности, когда Иван платил еще за проезд, скомканная десятирублевая бу­мажка.

– А деньги-то, деньги-то какие! – воскликнул старшина, бережливо разглаживая купюру. – Точно их жевал кто. Нет, так к трудовым рублям не относятся... Смотри, голубчик, – старшина предупреждающе потряс указательным пальцем, – от твоей пьянки до тюрьмы, – он мотнул на зарешеченное оконце,– расстояние ох ка­кое махонькое!

В каком-то журнале или книге – черт знает, как назы­вается тот гроссбух! – расписался Иван, что водку, изъя­тую у него при доставке в медицинский вытрезвитель – пол-литра, уничтожили при свидетелях в соответствии с законом как зло чрезвычайное. А деньги – десять руб­лей – пошли на уплату за ночлег и услуги в этом преми­лом заведеньице, да и то оказавшись лишь половиной нужной суммы. Так что еще червонец с Ивана причитался, и уплатить его надо было в десятидневный срок.

Вышел из вытрезвителя – черепок раскалывался, хоть криком кричи.

Подался на рынок: может, у генацвале найдется какая работенка. Не дадут бедолаге погибнуть. Нальют для за­правки стаканчик своей виноградной дряни – встрях­нуться. В такую засуху и она бы за милую душу пошла.

Но на рынке опять ждала его невезуха: понедельник – день не базарный, торговля у южных людей не ладилась. И в подсобных они не нуждались.

Не улыбнулось ему счастье и на станции. И в речном порту.

А в горле точно наждачная бумага к нёбу поналипла. Вспомнил вчерашнего парня, наваждение с волком. По­думал: «Привидится же чушь такая».

И вроде цели не имея, а как-то само по себе, мыкаясь туда-сюда, притащился Иван, изнемогающий от хмельной жажды, к тому же пивному ларьку. Но парня у ларька не было. Какие-то работяги не спеша потягивали янтарное пиво, имея на стойке про запас еще по кружке; запуска­ли пальцы в солонку. Иван сглотнул сухой комок.

Не нашел он парня и в окрестных забегаловках. «А по­чему бы мне самому не попробовать эту штучку с чеком. Премудрость-то ведь не ахти какая?» – соблазнительная ворохнулась мыслишка. И забарахталась, забарахталась, как в тенетцах.

Около часа, наверное, ушло у Ивана на добывание ма­териальной части: лезвия, грифеля, огрызка восковой свечи. С мелочишкой получилось чуток посложнее, но решил и этот вопрос: отыскал пустую посудину и сдал за двадцать копеек в приемный пункт.

В знакомый магазин пойти Иван не посмел. Облюбовал другой – тоже многолюдный, с множеством отделов, касс.

И уже выбил чек. И перенес крестики. И шероховатости воском загладил. Словом, сделал все как в аптеке. Топай, отоваривайся. И пей – не хочу. Как вдруг почув­ствовал, медленно загораясь от какого-то нутряного, с иголочками по коже, жара – не сможет глядеть продав­щице в глаза. А если та еще спросит: что вам, молодой человек? Язык не повернется выговорить: четыре бутыл­ки водки. И будет стоять как пристукнутый у прилавка, пока девушка повнимательнее не посмотрит на чек... И тогда его со всех сторон, как вора, обступит толпа, и он провалится сквозь землю...

Вчера все вышло у него легко, ему казалось, он вов­лечен в какую-то забавную, безобидную игру. Но сегод­ня-то, сегодня-то... он все сделал своими руками...

И кружил, кружил Иван вокруг магазина с подделан­ным чеком в кармане.

«Телок беззубый! – мордовал он себя нещадно, – съе­дят тебя и косточки не выплюнут!»

И перемочь-то не мог самую малость, ничего. И вдруг как отдушину нашел. Поймал подходящего по возрасту сопляка. Всучил ему чек с обещанием отблагодарить. Подтолкнул к магазину. И тут вновь окатил его нутряной жар с иголочками по коже...

Он рванулся за сопляком, догнал того уже на ступень­ках магазина. Вырвал чек. Выругал сопляка на чем свет стоит. Чуть было не отвесил бедняге по шее ни за что ни про что. Ворвался с чеком в магазин. И, силясь распалить в себе еще пуще постыдную ту злобу к мальчишке, сце­пился у самого прилавка с какой-то теткой из-за очереди: мол, вы бездельники, ничего с вами не случится, если лишние пять минут здесь языками проляскаете. А он, шофер, у него машина с грузом простаивает – напирал он на тетку и на всех, кто ее поддерживал...

Сграбастал отпущенные ему четыре бутылки водки. Опрометью выскочил на улицу. Уф!

Одну пол-литровку он высадил сразу же в какой-то подворотне. Раскрутил водку винтом. Запрокинул заты­лок. Только кадык два раза дернулся да жадно застука­ли о горлышко зубы. Сплюнул смачно, занюхал натяну­тым на ладонь рукавом пиджака. И разом полегчало на душе. Как рукой сняло всякое там рассусоливание, сюсю­канье. Схлынул жгучий нутряной жар. А большее, пожа­луй, благо, которое и дала ему водка, – исчезло, сгинуло ощущение какой-то своей недоделанности, незащищен­ности перед волчьей силой, перед зубастыми...

Вторую бутылку Иван продал.

На вырученные деньги купил волку мяса. Отправился в зоопарк. Стал у клетки. Выбрал момент. Швырнул ку­сок за решетку. И пользуясь, что поблизости нет никого, вслух похвалялся перед зверем, как он, Иван, хитро се­годня урвал себе на похмелку. И на какие такие средства фартовые принес ему, волку, угощеньице.

Волк рвал мясо, лапой с вогнутыми внутрь когтями придавив кусок на сахарной кости, и, казалось, заговор­щически подмигивал Ивану шалым глазом: мол, так и надо жить, кореш. А не шмотки со своего плеча заго­нять...

Две бутылки у Ивана еще оставались. Они весомо от­тягивали внутренние карманы пиджака. Радостно буль­кали.

Хмеля особого Иван не ощущал. Так, приятный пья­ный угарчик. Сейчас в самый раз подмолодиться, доба­вить.

На придержанную на всякий случай при покупке мяса рублевку Иван взял дешевенькой закуски: развесной кильки пряного посола, огурцов, буханку черного хлеба. Набрал целый куль. И решил кутнуть не где-то за углом, а у себя дома. По-человечески, как говорят в таких слу­чаях забулдыги.

Соседи Ивана съехали на дачу. И можно было не осто­рожничать.

Расположился на кухне. Расставил водку на столике, вальяжно развалил закуску. Придвинул табурет. «Ну, поехали за орехами!» – напутствовал сам себя Иван. И ахнул стакашек.

Иван пил, и такой развеселый бес был в нем.

«А жизнь недурная штука! – балагурил он пьяно с тем бесом. – Надо только быть позубастее. А то съедят и косточек не выплюнут...»

... Он добивал уже вторую бутылку (а с той, что зал­пом проглотил в подворотне, – третью), когда вдруг по­чувствовал: руки не держат стакан. Попытался удер­жать его, но что-то когтистое лишь дрожко царапнуло по стеклу. И стакан вдребезги разбился об пол. Глянул на руки – обомлел: вместо рук у него были мохнатые, с острыми, вогнутыми внутрь когтями лапы. И весь он был в шерсти с головы до пят. Шерсть стояла на нем дыбом. Пальца в четыре. Дымилась густо, как сырая головня. «Волк я!» – мгновенная полоснула догадка.

Он вскочил с табурета. Бросился в комнату. К раско­лотому, но все еще яркому зеркалу. Из зеркала, встав на задние лапы, с черными, чадными глазищами и арбузной пастью в него вперился волк.

Иван невольно сделал шаг назад. На шаг в глубь зерка­ла отступил и волк.

В холодном стекле зверь повторял все движения и ужимки Ивана. Иван ринулся в прихожую. Вновь устре­мился в комнату. В комнату. В прихожую. Иван метался по квартире, глухо стукаясь о стены. Ворвался на кухню, гремя сорванными с полок ложками, плошками. Выплес­нул остатки водки в эмалированную миску. Принялся лакать. Языком. Как волк. Задохнулся. Уткнулся носом в расползшуюся бумагу с килькой. Грузно сполз на пол. На четвереньках принялся обследовать кухню, выиски­вая следы своего прежнего человеческого существова­ния. Он ощущал множество, казалось ему, не доступных ранее запахов. Одни из них были дразнящими, другие тревожными. Последние исходили от двери и заставляли его ежесекундно опасливо настораживаться, взглядывая на дверь.

Вот дверь приоткрылась, и в кухню вошла женщина, похожая на его умершую мать. Она глянула на стол, на бутылки. На стекающий на пол килечный рассол. Искром­санный хлеб, огурцы. Обеспокоенным взглядом обежала кухню. Увидела волка. В ужасе попятилась назад, прих­лопнув рот пальцами, боясь закричать.

Потом в кухню входили многие давнишние знакомые и друзья Ивана, которых не видывал он с тех пор, как же­нился, и все они в ужасе шарахались от волка. Последний из сунувшихся было незваных гостей в страхе убрался за дверь, будто его утянула сильная вытяжка. Иван взвыл, задрав вверх голову. Вдруг злая радость захлест­нула его.

«Волк я! Волк! – возликовал Иван. – Теперь со мной не заиграешь! Теперь!»

Он вскочил с пола и в который раз поломился в ком­нату. Волка в зеркале не увидел – этакое плюшевое су­щество с квелыми глазами и слюнявыми губищами, ог­ромное, неповоротливое и совсем не страшное. Такое существо можно было безнаказанно лягнуть ногой, всу­чить ему грошовое наряд-задание, обобрать как липку.

Иван стоял сникший, пришибленный. Плюшевое суще­ство жалко отражалось в зеркале.

И тут жуткая затея толкнулась в нем, взбудоражила, вскрылила: вызволить волка из клетки, выпустить в город.

– Вот моя сила! Вот мои зубы! – выдохнул он мсти­тельно.

И даже представил, как рыскает волком в поисках своих обидчиков: мастера, дававшего ему самые малооплачиваемые работы, начальника отдела кадров, вытурившего его по тридцать третьей. Да и женщину, насмешничавшую над ним, как над телком, следует посетить – пусть теперь скажет, что тебя съедят и косточек не выплюнут.

В прихожей, в ящике со всякой всячиной у него кое-какой слесарный хранился инструмент. Иван перековы­рял железки. Подцепил ломик.

Была середина ночи. В небе высокая стояла луна. В зоопарке было светло, призрачно. Из вольеров тянуло запахом стойла.

Иван отыскал клетку волка. Прислушался. В сторож­кой тишине чутко дремали звери. На озере кто-то шумно плескался.

Долго возился с замком. Наконец серьга подалась. Замок, звякнув, соскочил с колец.

Иван отодвинул засов. Потянул на себя дверцу. Шиба­нуло волчьим логовом. Иван инстинктивно отпрянул, прижался к стенке клетки.

Какое-то время клетка молчала. Но вот там что-то потянулось с едва слышным щенячьим скулежем. Опять притихло. И в этой новой тишине отчетливо простучали по полу когти. В проеме дверцы стоял волк.

Длинным прыжком волк достал насыпанного за клет­ками песка. Проехал по песку на пружинистых лапах. В мгновенье ока всем туловищем развернулся к Ивану. Припал к земле. Хищно лучились его глаза.

«Я свой, свой, кореш! – хотел крикнуть Иван волку. – Это я кормил тебя мясом. Я открыл клетку». Но голоса не вышло – сухой хрип.

И тут долбанула по пьяным мозгам спасительная мысль: «Какие могут быть у волка свои?!»

Иван машинально нащупал брошенный возле клетки ломик...

На какой-то миг почудилось: в колеблющемся, не­верном свете он видит того самого седенького в габарди­новом макинтоше старичка с палочкой. Старичок стоял, держа палочку на шаг спереди себя, и задиристо улыбал­ся.

... Волк прыгнул. И промахнулся. Промахнулся и Иван: ломик с гулом порубил воздух. Они молниеносно поменялись местами. Теперь на песке стоял Иван, мор­дой к нему – волк... На озере кто-то шумно плескал­ся...

Волк прыгнул во второй раз. В третий. Нарвался на ло­мик. Коротко взвыв, отскочил. Вновь припал к земле, будто хотел с ней слиться.

Иван ждал. Но испробовав ломика, волк не прыгал. Лапами рыл землю...

На озере кто-то шумно плескался...

Иван ломиком потравил волка. Волк клацнул зубами, сбрасывая с губ накипевшую пену. И опять не прыгнул. Иван на полшага продвинулся навстречу волку. Еще на полшажка... Еще, еще...

И волк дрогнул. Задом пополз к клетке. Лапами выби­рая из-под себя лунную простлань.

– Значит, так надо жить, кореш? Так? – дышал сухим шепотом Иван, надвигаясь с поднятым ломиком на волка. – За мое же мясо. И меня за горло... В жизни главное – зубы, говоришь... Зубы...

Волк лапами выбирал из-под себя песок.

– А вот мы сейчас посчитаем их у тебя... Посчита­ем... – наступал Иван.

Волк попятился, злобно рыча, сбрасывая липнущую к морде пену.

– Ух! – ломик со свистом располосовал воздух. Волк клацнул зубами. И, взбрыкнув, колесом вкатился в клет­ку. Гулко загудела решетка.

Иван прыгнул к клетке. Захлопнул дверцу. Навалив­шись, задвинул засов. И разом, обессиленный, побитый, тяжело опустился на корточки.

Сгреб лицо в не остывшие еще от ломика, саднящие ладони. Сдавил стукающие виски...

На озере кто-то шумно плескался...

 

Поделиться:
70
КОММЕНТАРИИ К ЗАПИСИ:
Нет комментариев
Только зарегистрированные пользователи могут оставлять свои комментарии и отвечать на чужие.

Дорогие читатели!

Поддержать журнал о культуре, издающийся в русской провинции в антикультурное время, – достойный поступок.

Ваша щедрость не сделает нас богатыми, но позволит представить Вам творчество талантливых людей, продолжающих чернилами на бумаге или маслом на холсте пытаться изменить этот мир к лучшему.

Константин Саломатин
Главный редактор журнала «ЭКЗЕМПЛЯР»