Бесстыдники

 
Если я – придуманная птичка… Ноябрь 2018
 
Игорь Караулов
Поэт
 
Марина Батасова
Поэт
 
Алексей Жоголев
Архитектор, художник, поэт, публицист

Московский поэт Игорь Караулов узнаваем даже в очень небольшой подборке. Каждое стихотворение автора – как новый мир, со своими героями, со своей логикой развития событий. Иногда это тексты в стиле фэнтези, иногда тонкая лирика, но всегда – ироничные и сохраняющие интригу.

То, как начинается и завершается стихотворение, какими неожиданными тропами автор выводит нас к финалу, каким парадоксальным и в то же время выверенным может оказаться этот финал – всё это приметы чудесного дара.

И не удивительно, что одной из любимых тем автора стали путешествия, возможность водить читателя по придуманному им миру. И самому быть в этом мире редкой, придуманной птичкой.

Марина Батасова
Поэт

Жало

Где твое жало? А вот и оно,

больше похоже на веретено.

Ну и бесстыдница эта игла –

любит выглядывать из-за угла.

Резкий воскресший идет по земле

лесом и облаком, тенью всего.

Свежий покойник лежит на столе,

смотрит в себя и не видит его.

Тело возьмут на четыре иглы,

чтобы чуть-чуть пронести над людьми.

Тело в автобус само не придет.

Кто-то вздохнет: что за год, что за год.

Пламя сдувается прочь с куличей,

Бог воскресает и будет таков,

а человек остается ничей,

тихо закопан в земле дураков.

 

Поле

Где тут русское поле?

Спросил – не показывают.

Тут одни только станции, склады, пакгаузы,

переходы, бетонные доты, бараки,

гаражи, осторожные злые собаки.

Где же русское поле, еще не открытое?

Не еще одно поле электромагнитное

и не шахматной досочки новое поле,

а такое… да знаете сами, какое.

Это русское поле, где нас закопают,

непролазного снега сезонная память,

сквозь которую мы прорастем и растаем

между старым Китаем и градом Китаем.

 

Аннет

Где помнили ту девочку босой,

с игрушечной, под Палех, поварешкой,

там нынче ходит женщина с косой.

Как звать ее? Что стало с нашей крошкой?

Давно не видно пухленькой Аннет,

похожей на кулечек с мармеладом.

Не слышно деревянных кастаньет,

и юбки не шуршат вишнёвым садом.

А незнакомка – если где взмахнёт

своим корявым, варварским орудьем,

там исчезают дом и огород,

и рыночек с соседским многолюдьем.

Исчезла школа, как и не была,

библиотека имени Неруды,

а вместо них – не кучи и не груды,

а лаковая чёрная смола.

Я выжила, я просто подросла,

я вырвалась из куколки-Аннеты.

Меня не отражают зеркала,

но в вещмешке я прячу кастаньеты.

Я ухожу в межзвездные войска

и прошлое стираю для порядка.

Пусть остается чистая доска,

пером не оскверненная тетрадка.

Когда же первый вересень придет

и в пустоте появится учитель,

я всё верну, вы только постучите.

Тук-тук. Пора начать учебный год.

 

Сумерки

У нас будут целые сумерки, целые вечера:

жужжание жука и жалоба комара.

Сиреневые кусты, лиловые небеса,

до станции полчаса, в варенье плывет оса.

Оклеенные газетами стены сквозят дождем,

взлетающими ракетами, боями за Сайгон.

А я ничего не помню, ни музыку, ни слова.

А ты накрой сачком меня, я мертвая голова.

Я буду твоя дивизия, разбитая в пух и прах.

Закрученная провизия на полках и в сундуках.

Вот мой пластмассовый ножик, на нем кровь стрекоз.

Вот кладбище косиножек, здесь всё всерьез.

А утром ахнем от синевы, пойдем в кинотеатр «Союз».

Сегодня «Всадник без головы», я снова его боюсь.

Там висит белое зеркало, от гардины к гардине,

и никакой лазейки нет, чтобы сбежать посредине.

 

Ассорти «Гуниб»

 В частном доме, где-то в Дагестане,

по углам сидят боевики.

Обложили гады-христиане.

В этот раз, похоже, не уйти.

А хотя – какие христиане?

«Отче наш» не знают назубок.

Что им делать в этом Дагестане,

где из камня слышится пророк?

Не прорвутся братья на подмогу.

Саданет в окно гранатомет.

Магомед оторванную ногу

на крылах к Аллаху понесет.

И комроты лермонтовским слогом

проорет в нахлынувшую тьму:

«Выходите, суки, на дорогу,

ты, и ты, и ты, по одному».

И комроты мне укажет строго,

безбородый юноша Аллах:

«Что ты блеешь лермонтовским слогом,

если не был в этаких горах?»

Я скажу: «Есть грех, и есть привычка,

только как я в этом виноват,

если я – придуманная птичка,

не фотограф и не аппарат?»

«Врешь ты всё, вон кучер твой и бричка,

и твоя столичная родня.

Я один – сверкающая птичка.

Смертный воздух целится в меня».

 

Пристань 

Название кафе должно быть ненавязчиво –

«Ромашка» или «Иволга», а может быть, «Фиалка».

И не должно быть жалко настоящего

и прошлого тем более не жалко.

И станция должна быть – Дубки или Фабричная,

или не станция, а вовсе даже пристань,

где шарят по вагонке колючие, коричные,

пытливые глаза авантюристов.

И никакого Гоголя, тем паче Достоевского,

чтобы воскликнуть «Боже, как же грустно!»

И никакого Бога, ни родного, ни еврейского,

чтоб оценить высокое искусство.

Мы были бронтозаврами и игуанодонами,

мы прятались в болотах за хвощами.

Теперь сидим за столиком, и пиво пьем бидонами,

и поедаем шницель с овощами.

А завтра, проходя сквозь пояс астероидов,

не вспомним подавальщицу Татьяну,

друг друга принимая за киборгов, за роботов,

друг в друге ошибаясь постоянно.

 

Тюрьма

Всем хорошим, что есть во мне,

я обязан моей тюрьме.

Холоду стали, теплу кирпичей,

хрустальному перезвону ключей.

Моя тюрьма – водяной колокол,

с ней опускаюсь в бездонный низ.

Здесь я могу одной хлебной коркой

накормить миллионы крыс.

Эта тюрьма – моих слов и чисел

неразрушаемая скрижаль.

Я прямо в ней летать научился,

будто каменный дирижабль.

Стены ее стали мне кожей,

мои зарешеченные зрачки

провожают вечернюю лодку дожа

по Большому каналу твоей руки.

Не соблазняй же меня подкопом,

побегом вёсельным над волной.

Эти камни сойдут потопом,

лавиной преданной вслед за мной.

Побег

Держатели суровых черных ксив

забрали малахольного героя,

ни имени, ни даты не спросив.

По счастию, их было только трое.

И во дворе, где водят хоровод

разрозненные члены чьих-то кукол,

он выскользнул сквозь тонкий тайный ход.

Всесильный комитет его профукал.

«Врешь, не уйдешь», – кричал один из них.

«Уйди-уйди», – пел хор нетопыриный.

Но вскоре тот и этот голос стих,

а тесный лаз расширился в равнину.

Как хищно свет впивается в зрачки

некормлеными стайками пираний!

Найдя себя у берега реки,

он лег среди манжеток и гераней.

Река уносит мед и молоко

промеж холмов из сливочной помадки.

Хрустален свод и видно далеко,

но не видать ни хлева и ни хатки.

Ни с плугом не идут, ни нежных трав

стремительными косами не косят.

Здесь нет людей, и человечьих прав

никто не нарушает и не просит.

Тогда-то вспомнил он про свод иной,

где эти трое в непонятном ранге,

и мертвый свет по прозвищу «дневной»,

и пресс-папье, крушащие фаланги.

Он бросился назад, но где тот лаз?

Одни лишь земляничные куртины.

В бочаге ром, на елке ананас

и облаков презрительные спины.

 

По техническим причинам

Переносится вечер поэта такого-то

без особой причины, без явного повода,

ну а я-то как раз собирался прийти –

посидеть, пообщаться, свалить к десяти.

Две недели проходит – опять переносится.

Неуверенно держит очки переносица.

Может, что-то стряслось? Может, надо помочь?

Но порывы смиряет московская ночь.

Переносится снова, и снова, и снова

распиаренный вечер поэта такого.

Неужели не слышать уж нам никогда

эти строки, душистые, как резеда?

Просмоленного голоса фиоритуры,

отголоски судьбы и обломки культуры,

эти рифмы, что некогда шли на ура,

вдохновив нас на первые пробы пера?

А представьте – однажды возьмет и объявится,

будет в правой сигара, а в левой красавица,

и четырнадцать верных, лениво пришед,

позабудут о том, что пришли на фуршет.

 

Докинз

Дураки читают по утрам.

К ним не прилетает Мэри Поппинс.

К ним невозмутимый, как сто грамм,

вваливается профессор Докинз.

«Я объехал тот и этот свет, –

говорит дедуля в коверкоте, –

и нигде, представьте, Бога нет.

Так я написал в своем отчете.

И с тех пор на завтрак и обед,

перед сном и всякую минуту

радуюсь тому, что Бога нет;

радоваться надо ж хоть чему-то.

«Бога нет!» – ликуют воробьи

и любая прочая пичуга.

«Бога нет!» – фракийские рабы,

в бой идя, приветствуют друг друга.

«Бога нет!» – устало и светло

говорю и пустоту лелею,

и кому без Бога тяжело,

всех благословляю и жалею».

И в обнимку с новым дураком,

дерево для верности потрогав,

он уходит лунным молоком

посуху в страну единорогов.

 

ХХХ

Куда носили, где похоронили –

не ваше дело, наше барахло.

Кто говорит, что тело уронили?

Оно под почву странствовать ушло.

Скажите, не выбалтывая лишку,

когда припрут хозяева земли:

«Здесь нет его – откидывайте крышку,

и вообще – туда ли вы пришли?»

Здесь осень поминают аква-витой,

небесный саркофаг свинцов,

и по тропинке зябкой, непобритой

спецы ведут спецов.

 

Брат

Едва я выбрался из книг,

разгреб предлоги и союзы,

открыли рыбий бургер-кинг

у побережья Лампедузы.

Гуляй, прославленный сибас,

не отставай и ты, дорадо.

Готовы лучшие для вас

корма из Ливии и Чада.

Мне говорили, он мой брат

и между нами будто узы.

Он третьи сутки нарасхват

у побережья Лампедузы.

Лодыжки съел ему тунец,

семья сардин вцепилась в бедра.

Ему акула, наконец,

предплечье отхватила бодро.

Покуда я смотрю в окно,

любуясь хлопьями в апреле,

он опускается на дно –

та часть, которую не съели.

К нему подплыл какой-то скат

и хлещет искрами по коже.

Мне говорили, ты мой брат,

мы генетически похожи.

Мы – человечество. Мы свет

Вселенной, соль ее и слава.

Меня сжирает интернет,

тебя – зубастая орава.

Али? Мохаммед? Абдалла?

Весь мир – твоя-моя держава.

Ты – брат. Такие, брат, дела,

как нам пропел бы Окуджава.

Уж не видать тебе халвы

и Европейского союза.

Тучнеет рыба с головы

у ресторана Лампедуза.

Но туристический сезон

дождется свежего улова,

и под санремовский музон

брат братом насладится снова.

Королева ужей

«Мало времени, – думает, – времени нет,

остаются тоска и привычка».

Но из горла карабкается на свет

безголосая дева-певичка.

А прислушаться – в голосе все-таки есть

что-то тонкое, колкое: перья

вместо ватмана бегло царапают жесть,

и судьба ошибается дверью.

Это раненый голос кукушкина льна

озарил шелковистые склоны,

и сквозь ветви на убыль несется луна,

за себя оставляя дракона.

Что же делать? Бежать на вокзал, брать билет

или так, без билета, прокатит?

Только мы уж решили, что времени нет

и на новые главы не хватит.

Этот голос – дорога: темна, далека,

и нет веры тому кривотолку,

как под утро четыре вальта-жениха

подступили к лесному поселку.

Пусть их дождик с околицы гонит взашей,

распекая морзянкою доски,

и гуляет одна королева ужей

и из подданных вяжет авоськи.

 

Голос 

С тобой беседует природа,

меня ругают господа.

Я буду голосом народа,

а ты не будешь никогда.

Я буду мелкого народца,

лесного, злого, в три уродца

настырный ломкий голосок,

но хоть какой и хоть какого.

А ты найдешь златое слово

и вместе с ним уйдешь в песок.

Народ мой прячется за пнями,

кричу ему «ау-ау»

и, спотыкаясь в каждой яме,

иду с сачком, в смешной панаме

к народу моему.

 

Домой

Беспощадная фантастика,

русская, как боже мой,

всё стирающая ластиком;

вечно хочется домой.

Дома пили чай с баранками,

и опять домой хочу

всеми ссадинами, ранками,

непоказными врачу.

Через лес тропа знакомая,

вот и двинемся по ней,

с каждым домом всё бездомнее,

с каждой клеткой всё вольней.

Что же, сердце, подытоживай

прямо в дверь свое тук-тук,

где отец с лицом прохожего

ждет меня с обеих рук.

  

Окна

мы дверь закрыли так неплотненько

что сквозь нее идет сквозняк

и рядом сели так бесплотненько

и так бесплотненько и так

пред нами рюмочки прозрачные

за ними кушанья невзрачные

а в центре перец соль и хрен

мы виды на поселки дачные

на лес и всяческую хрень

мы окна в грозную сирень

мы окна вымытые гордые

мы стекла только что протертые

мы ждем кого-то здесь четвертого

мы звон фамильного стекла

в буфете выжженном дотла

  

Беда

Неся на деснах привкус пораженья,

мы отступали, ибо русский Бог

нам не дал генерального сраженья

и не позволил подвести итог.

В итоге мы катились на восток,

и орды, будто волны, шли за нами,

и на схожденьях выцветших дорог

нас валуны стращали письменами.

Придешь оттуда – быть тебе с бедой,

придешь оттоль – посеешь честь и славу.

придешь по этой – сгинешь молодой,

придешь по той – отведаешь отраву.

И ночью под ярчайшею из лун

я счастлив был – беда была со мною!

Я снова был мечтателен и юн,

и чувства, точно орды, шли волною.

Я много мог, побольше, чем страна,

я восстанавливался на два счета,

и стоном отвечала мне она –

моя беда, последняя работа.

У нас на всех была одна беда –

такая шлюха, господи помилуй.

Мы возвращались в наши города,

разя ее духами, как могилой.

 

Ветер

что делает ветер с моей головой

дворы малой бронной дворы моховой

где курево ныкал гонял голубей

сережка мазепа витек кочубей

что делает ветер веселый злодей

уносит на север гусей-лебедей

сережку и витьку уносит на юг

пусть там разбираются враг или друг

исшептаны уши приказом «убей»

стреляет мазепа разит кочубей

подъезд за подъездом и двор за двором

усыпаны их голубиным пером

что делает ветер? он свищет в полях

в пустых поллитровках и трех топорах

и крутит моей головой голубой

в которой мы вместе в которой с тобой

Поделиться:
172
КОММЕНТАРИИ К ЗАПИСИ:
Нет комментариев
Только зарегистрированные пользователи могут оставлять свои комментарии и отвечать на чужие.

Дорогие читатели!

Поддержать журнал о культуре, издающийся в русской провинции в антикультурное время, – достойный поступок.

Ваша щедрость не сделает нас богатыми, но позволит представить Вам творчество талантливых людей, продолжающих чернилами на бумаге или маслом на холсте пытаться изменить этот мир к лучшему.

Константин Саломатин
Главный редактор журнала «ЭКЗЕМПЛЯР»