Бесстыдники

 
Деревенская жизнь Юрия Казарина Май 2019
 
Юрий Казарин
Поэт
 
Константин Федоров
Художник

Екатеринбургский поэт Юрий Казарин, лингвист, профессор Уральского университета, больше десяти лет живущий в деревне Каменка, человек, способный своими руками построить дом, пишущий стихи, от которых мороз по коже – кто он? И почему, когда он пишет о птицах, о воздухе, о деревне, в которой живет, он пишет о вечном – о жизни и языке?

Люди ходят по земле, скрипит лед, падают капли с деревьев, растут травы, меняются времена года и эпохи, горит огнями Млечный Путь... Но ведь это обычная жизнь. Почему она так пронзительна, так над-человечна?

Как надо видеть мир, чтобы самые простые вещи вырастали до масштабов космических: «Как будто это новый свет, Иное вещество»? Как надо слушать мир, чтобы его язык стал твоим?

Марина Батасова
Поэт

***

Выпить. Разбить гитару.

Выйти на волю – с жару,

с пылу – с сосной на пару

руки держать в земле...

Кто это на скамейке

гладит пучок из лейки –

дождик на три семейки

вересковых ресниц?..

Дерево в телогрейке

курит и кормит птиц.

 

***

Весна – пуста.

Выходит в поле высота

незримым деревом, по кругу,

пока деревья – с перепугу

прозревшие – в глаза и в руку

из пустоты, через разлуку

иное небо подают –

и злые звезды там и тут

себя сквозь зубы долго пьют.

 

***

Всюду одна – побирушка –

музыка ищет окно:

в сердце твоя погремушка,

вышла из леса избушка –

в сердце от боли темно.

 

Музыку выточат мыши.

Снег осыпается с крыши,

словно взлетают с конька

голуби белые – выше,

выше меня, дурака...

 

***

Земля – живая смерть, равнина воскресений

на глубину корней – и ждет тропы трава,

пока, вздымая дерн над выростом растений,

во мгле голимой глины потрясений

у мертвеца кружится голова...

И в синеву врастает синева,

вдыхая дух весенний и осенний.

 

***

Птицы улетают –

дерево остается.

Дерево падает на землю –

небо разрастается, разрывая глаза.

Небо исчезает –

остается взгляд:

взгляд поднимает дерево с земли

и возвращает птиц на ветви –

и, необъятный, становится небом.

 

***

Двоится воздух – теплый, ледяной,

качая тень воды перед весной

в расщелинах от выдоха до вдоха,

где оттепель, шатаясь без рубах,

в ночи куда черней чертополоха.

Еще сладима горечь на губах,

и темнота незрима, как эпоха,

на онемевшем брошенном снегу.

Как Млечный Путь у Господа в мозгу.

 

***

Это снег моросит или хлопья дождя –

небольшие, как детский обкусанный ноготь...

Хорошо мне блестящую шляпку гвоздя

в половице, холодную, трогать.

Белой ночью в душе от метели светло:

заоконное сердцебиенье

захватило глаза и свело

в захрустевшее в доме стекло,

в золотое от боли сверло –

в золотое узилище зренья.

 

***

Снегопад находит шею

ночью, в доме, у окна.

Старше крика и страшнее

только плач и тишина.

Тонет елочка в сугробе,

словно в слове буква ять.

Хорошо тебе в ознобе,

прямо в музыке, стоять.

 

***

Снег умирает дважды –

инеем и водой,

льдом, из тепла и жажды,

стиснутым пустотой,

льдом, еще не рожденным,

чистым, освобожденным

холодом – от беды

и от своей воды,

плачет вода – младенца

в небо, как в полотенце,

в руки любви кладет –

чтоб улыбнулся лед.

 

***

За душой, как водится, небо и овраг,

длинный запах глины и побега.

Время отделяется от жизни, как

бледная вода от снега.

Чуешь, между снегом и водой – сушняк,

сухость уст, пустующих для хлеба.

Время отделяется от жизни, как

от земли, сжимающей себя в кулак,

небо.

 

***

Речью стужи заоконной

реки правду говорят.

Под березовой колонной

травы мертвые стоят.

Возраст времени преклонный:

не вода, а снегопад –

белой смертью болен взгляд.

Пламя глины и гранита

звезды в проруби хранят.

Сердце времени разбито

в снегопад.

 

***

Как я косил траву –

еле живой живу.

Ходит в траве коса –

ищет мои глаза.

Как я траву косил –

лег, из последних сил,

мертвый, больной, хоть вой,

сон посмотрю, живой –

сон, где я был травой.

 

***

Призрака крылья бледней лебеды,

черного моря прозрачней.

Хрустнули косточки зимней воды –

кровельной, белой, чердачной.

Сумрак в тебе умирает, пока

Путь проступает Молочный.

Снег опускает на сад облака

и пропадает, неточный.

Мимо летит – и стоит у крыльца,

вечный, родной и напрасный,

трогает время крылом мертвеца –

нежный, незримый, прекрасный.

 

***

Земля в себе, за пазухой, в паху,

под левым сердцем – ноет, пропадает

и знает, чтó там наверху

смеется, плачет и летает.

Летает, плачет и поет

и лапку Богу подает –

как дереву – игольчатую лапку,

когда себя и дерево берет,

как землю спящую, в охапку.

 

***

Обруч зрения – небосвод,

лодки в небе себя забыли.

Млечный Путь и весло прогнет,

и медведицу в ковш нальет,

и потянется – жили-были:

смерть от счастья в тебе умрет –

в нежной ржавчине, в хвойной пыли

ворон булькает, будто пьет

ртуть осеннюю из бутыли.

Очи инеем залепили.

Не нашел, но скажу: искал,

и поэтому тьма сверкает,

время шарики из зеркал –

воздух вечности – извлекает.

Колесо – небосвод – овал:

всюду вечность, как снег, мелькает.

 

***

Только вечно живое не дышит –

и очами огонь окрылен,

и оглохшее слышит

шевеленье времен.

И созвездья врезает в объятье

Млечный Путь: значит, север и юг –

братья,

лед и пламень замкнувшие в круг.

 

***

Замахом света и весла

вода нарезала стекла –

стоит бездонная теплица,

и рыбка легкая и птица

удваивают зеркала.

И шарик воздуха в стекле

живой душой вращает вечность –

в себе, даруя бесконечность

до неба вызревшей земле.

 

***

Глазами гладить эту темноту

и не щадить ни полночи, ни глаза,

пока ледышка замысла во рту

превозмогает таянье алмаза.

Ласкать глазами черное – до звезд,

до синих спиц, колесных и вязальных...

И богом накрывает Млечный Мост

убогий свет поселков привокзальных.

 

***

К.

Осинка зимняя, и всюду привкус клюквы:

и в звездах медленных, и в сердце, где болит,

и на снегу выдумывает буквы –

метель и птицы – божий алфавит.

Синицы, поползни и листья, чуть живые,

и вдоль сугроба тянется урок:

линейки-линии, порезы ножевые –

зеленой тушью, крыльями сорок.

Зеленой тушью, черной, белой, черной,

где стужа – вся – откроется, как глаз,

и не сморгнет себя алмаз толченый,

запоминая уголь пропеченный,

осинку зимнюю – и нас.

 

***

Зимою всюду высота,

синицы слушают с куста

косноязычье слез и стужи –

так запечатаны уста

замком колодезным снаружи.

Навесы воздуха, ключи

звенят звездой, дрожащей мимо,

пока печные кирпичи

летят в тепло в объятьях дыма.

Всегда с мороза хороша

любимой смуглая душа –

с малиной бледной на ладошке,

и снег порхает не дыша

и не кончается в окошке.

 

***

Деревенский идиот

ловит снег и в сердце прячет.

Сквозь деревья снег идет,

словно сердце смертью плачет.

Тесно снегу в кулачке,

жарко в сердце, страшно в небе –

в деревенском дурачке,

забывающем о хлебе.

Словно призрак, снег идет –

тенью времени иного –

и на челочку кладет

леденеющее слово.

 

***

Спит зимний сад с открытыми глазами,

остекленевшими от слез.

И к небу приморожено сказанье:

такой мороз.

Когда ведешь Вселенную в названье

Вселенной, шире звонких и глухих,

где гласные влюбляются в сознанье

от слов во сне, родных и не твоих,

когда целует в сердце мирозданье

и собирает кровное страданье

в одну молитву мертвых и живых.

 

***

Перышко снегопада,

легкое, на щеке.

Рыбы без слез и взгляда,

словно в руке, в реке.

Может быть, и не надо

птицу жалеть мою...

Перышки снегопада

падают на полынью –

прямо в ладонь твою...

 

***

К.

Посмотришь в небо – неба нет:

метет – и время не случилось,

и тьма на темноту и свет,

на жизнь и смерть не разделилась.

И смотрит снегом снегопад,

и пустоты родные руки

из слез выпутывают взгляд,

как шерстяную нить разлуки...

И пальцы Господа болят.

 

***

И пух земли, и пух воды, и синий воздух глины,

и самолета рыхлая лыжня

над головой – и в сердце у меня

молчанье зимнее рябины...

Уже душа дошла до середины,

до сретенья пути, до горловины

кувшина, до хрустальной хворостины,

до содроганья сумрака и дня,

до тишины березы и огня...

 

***

Проснешься ночью – света нет,

и не было его,

как будто это новый свет,

иное вещество.

Все исковеркано ледком,

красивое зато,

как будто кто-то босиком

ходил. Я знаю, кто...

 

***

Упираясь лбом в звезду,

чувствую, как тесно Богу.

 

В валенках на босу ногу

ночью выйду на дорогу

и уйду...

 

***

Кто-то спросил: «Ну как?»

ночью в пустом дому.

Я говорю: «Никак», –

этому никому.

Поздно. Я спать пошел.

Просто оставлю свет.

И положу на стол

парочку сигарет.

 

***

Плачет кулик, плачет кулик,

топчет водицу.

Я забываю русский язык –

слушаю птицу.

Холодно как. Слишком светло.

Баба в футболке

ковшиком в кадке разбила стекло –

в горле осколки.

Плачет кулик, плачет кулик,

топчет водицу.

Я забываю русский язык –

слушаю птицу.

 

***

Чтобы вырезать дудку из ветки в лесу,

нужен мальчик-заика и ножик,

и река, и чтоб небо щипало в носу,

и пыхтел под рябинами ежик.

Скоро дождик равнине вернет высоту,

в одуванчике высохнет ватка.

После ивовой дудочки горько во рту,

после ивовой музыки сладко.

 

***

Птичка серая скажет мне:

«Остаешься в своей стране –

белой, каменной, ледяной...

Полетели на юг со мной».

Отвечаю сквозь первый снег:

«Я не ангел – я человек,

я земля, я из глины весь...

Я давно похоронен здесь».

 

Спонсор рубрики Алексей Жоголев

 

Поделиться:
111
КОММЕНТАРИИ К ЗАПИСИ:
Нет комментариев
Только зарегистрированные пользователи могут оставлять свои комментарии и отвечать на чужие.

Дорогие читатели!

Поддержать журнал о культуре, издающийся в русской провинции в антикультурное время, – достойный поступок.

Ваша щедрость не сделает нас богатыми, но позволит представить Вам творчество талантливых людей, продолжающих чернилами на бумаге или маслом на холсте пытаться изменить этот мир к лучшему.

Константин Саломатин
Главный редактор журнала «ЭКЗЕМПЛЯР»