Рифмы

 
На расстоянии руки, протянутой ко мне… Июль 2019
 
Феликс Чечик
Поэт
 
Марина Батасова
Поэт
 
Константин Федоров
Художник

Феликс Чечик – поэт, который родился в Белоруссии, учился в Москве, живет в Израиле и пишет на русском языке. Его стихи почти всегда кратки, но в эти восемь строк легко умещается чувство любви – то главное, что он транслирует миру.

Любовь к каждой божьей твари, к осеннему лесу, к желтой дольке луны, к повседневному пространству, к местам, оставшимся в детстве, к языку, на котором писал Ходасевич... При всей легкости и незатейливости сюжета в тексте могут уживаться вместе библейские и советские реалии, мысли о вечном, интерес к взлетающему жуку...

Здесь воспоминания живут в настоящем времени, здесь жизнь многослойна, здесь существует боль, но нет отчаяния, а мир – прекрасный, хрупкий мир – нежится под любящим взглядом автора.

 Марина Батасова
Поэт


* * *

Ни отклика, ни эха –

лишь тишина в ответ;

наотмашь человека

дневной ударил свет.

И упиваясь болью,

уже который век,

глядит во мрак с любовью

ослепший человек.

 

* * *

Когда сомневался Мефодий

и не сомневался Кирилл,

язык, растворенный в природе,

на птичьем со мной говорил.

О чем-то пиликал кузнечик

на тоненькой скрипке своей,

и молча, в преддверии речи,

былинку тащил муравей.

 

***

Отныне и навеки,

сейчас и навсегда

перевернулись реки

и вытекла вода.

Мы удивились чуду,

но, сидя на мели,

порожнюю посуду

в приемный пункт снесли.

Купили ящик пива,

а к пиву два леща,

и зажили счастливо,

над бездной трепеща.

 

***

«На даче созрела клубника

и брачный период у пчел» –

не самая худшая книга

из тех, что когда-то прочел.

«И звон комариный, и мята,

и рябь, и слюда на пруду» –

из тех, что прочел я когда-то

и мокнуть оставил в саду.

Лежит, позабытая всеми,

над нею кружит воронье,

да изредка ветер осенний

листает страницы ее.

 

* * *

где легкость старика

и тишина старухи

да там же где река

с деревьями в разлуке

ей надоело течь

стволы не отражая

тяжелая как речь

и рана ножевая

 

* * *

1.

Плавниковых крыльев шелест,

на мгновенье задержись.

Это осень. Это нерест.

Это смерть и это жизнь.

И обратно, как под током,

плавниками шелестя,

возвращение к истокам –

поколение спустя.

2.

переступая через

и наступая на

лосось идет на нерест

пока стоит луна

пока мелькают лица

столетьям не в пример

где память нерестится

и плачет браконьер

 

Нищий

На расстоянии руки,

протянутой ко мне,

я вижу лес и дно реки,

и женщину в окне.

Но, как ни странно, три в одном

не отменяют тьму,

когда я думаю о нем

и подаю ему.

 

* * *

За язык не тянули, я сам

никого не виню,

проболтался осенним лесам

и ночному огню,

что устал, и уже навсегда,

и уже до конца.

И бежит дождевая вода

по оврагам лица.

 

Королев

Лети! Мой палец Байконур.

Минутная готовность. Скоро

объявят небу перекур

и брызнут слезы у дублера.

Пусть ты обыкновенный жук,

каких полным-полно в природе.

Мотора пламенного звук

на рык звериный переходит.

«Поехали!» Потом твою

растиражируют улыбку.

А я у бездны на краю

стою без права на ошибку.

 

* * *

Мимо Ваганьково на 23-м

желтом трамвае в Израиль уедем.

И краснопресненские тополя

обетованная сменит земля.

А на подошвах другая, конечно,

сколько ни чисть – остается навечно,

сколько ни мой – остается навек

грязно-соленый кладбищенский снег.

Юрий Давыдович, лет через восемь

с сыном приедем, прощенье попросим,

сами не зная, за что и зачем,

чтобы уехать уже насовсем.

 

***

быть может к сорока

а может быть и позже

напишется строка

совсем без слов и кожи

потом за пятьдесят

напишется вторая

обетованный ад

для изгнанных из рая

 

***

я не был никогда

поэтом молодым

бурлящим как вода

и легким словно дым

я сразу в старики

попал как в переплет

сижу возле реки

и превращаюсь в лед

 

***

Ничего не вижу из-за тумана.

Подойду поближе – папа и мама.

Как на старом фото стоят в обнимку,

но не я, а кто-то глядит сквозь дымку.

На отца здорового и молодого,

не мигая, снова глядит и снова.

И на мать – красивую, в новом платье...

Но туман, не синий, укрыл объятье.

Навсегда исчезли под пеленою.

И разверзлась бездна и стала мною.

 

* * *

Безгрешен, говоришь. Быть может.

Но только вряд ли. Так и знай.

Почти что год на свете прожит.

Не гложет совесть? Ай-я-яй!

Покушай, детка, манной кашки.

Купайся в неге и любви.

А убиенные букашки?

А плачущие муравьи?

 

* * *

В темноте... В тишине... Посреди

ночи вдруг – пожалейте калеку –

полумертвое сердце в груди

заскулит, заскребется о клетку.

Ты проснешься от ужаса, свет

включишь в комнате. Ноет ключица.

Из соседнего дома в ответ

молодая завыла волчица.

 

* * *

Что касается грешного

моего языка –

вырву с корнем, сердешного,

и не дрогнет рука.

Чтобы больше не связывал –

(нету связи прочней)

с пожелтевшими вязами

по-над речкой моей.

 

***

И водорослей подо льдом

с ума сводящий гул

я слышал, лед бодая лбом,

пока не утонул.

Речными рыбами отпет,

лежу во мраке дня;

и в мире человека нет

счастливее меня.

 

Цикл «Из жизни насекомых»

3.

В лесу, в пустыне и в степи,

придя издалека,

на муравья не наступи

и не убей жука.

И не пугай, и не лови,

как энтомолог-псих:

по локоть в собственной крови

и по колено – в их.

 

6.

по старинке как на скрипке

не настроенной еще

заиграл с утра кузнечик

оттопырено плечо

молча слушали часами

этой фальши торжество

рыжий кот и феликс чечик

и любимая его

три в одном на целом свете

по велению смычка

вот и все стихотворенье

тчк

 

* * *

еще не возникли

возникнут вот-вот

кошмары и страхи

не видно конца

черны от черники

и руки и рот

и в белой рубахе

хоронят отца                    

 

* * *

Такое случается только

под новый немыслимый год,

когда ярко-желтая долька

луны над землею взойдет.

Когда в мандариновой роще,

как будто в сосновом бору,

простая – куда уже проще –

колибри поет на ветру:

какие-то нежные вещи,

какие-то звонкие «ля»,

и в небе – синицы похлеще! –

выписывает вензеля.

Такое случается снова

и снова, покуда горим.

И вечное пахнет елово

и празднично, как мандарин.

 

* * *

последняя нитка

промокла насквозь

не ливень а пытка

как тысяча ос

безумие сея

отправился в путь

меня и тесея

жалея чуть-чуть

 

* * *

Когда мы вернемся однажды с тобой

домой, но уже не врагами,

и станем слетевшей с деревьев листвой

под собственными ногами,

и будем, пока не придут холода

и снегом не станем от жажды,

неслышно шуршать над землею, когда

мы не возвратимся однажды.

Спонсор рубрики Алексей Жоголев

 

Поделиться:
162
КОММЕНТАРИИ К ЗАПИСИ:
Нет комментариев
Только зарегистрированные пользователи могут оставлять свои комментарии и отвечать на чужие.

Дорогие читатели!

Поддержать журнал о культуре, издающийся в русской провинции в антикультурное время, – достойный поступок.

Ваша щедрость не сделает нас богатыми, но позволит представить Вам творчество талантливых людей, продолжающих чернилами на бумаге или маслом на холсте пытаться изменить этот мир к лучшему.

Константин Саломатин
Главный редактор журнала «ЭКЗЕМПЛЯР»