Рифмы

 
По эту сторону строки Сентябрь 2019
 
Инна Домрачева
Поэт
 
Марина Батасова
Поэт
 
Константин Федоров
Художник

Екатеринбургский поэт Инна Домрачева – о которой пишут и как о тонком, нежном лирике, и как о железной уральской леди – вероятно, не увидит в этом никакого противоречия. В ткань ее стихов вплетены и сложные образы, и прямолинейность повествования, и невозможная искренность, иногда жестко обрываемая самим автором.

Гармонично сочетать малосочетаемое – эта способность во многом и определяет ее поэзию. Равно как и многослойность стиха, весь тот культурный пласт, который привлекает автор и который даже не всегда просматривается, просто подразумевается. Создаваемые образы иногда раскручиваются как лабиринт, увлекательный для прохождения. А нарочитая простота не должна смущать читателя, за ней и прячутся ходы лабиринта.

Марина Батасова
Поэт


***

Да кем тебе было назначено –

Влюбиться нельзя умереть –

Глазами такими прозрачными

На женщин телесных смотреть?

Взгляну и замру без движения,

Как буквица красной строки,

Не видя свое отражение,

А только излучье реки,

Где еле, и то в навигацию,

Пройдешь, не задев берега;

Мальчишку на ветке акации

С гудком из пустого стручка;

Собак в отцветающем доннике –

Я всё и не помню уже –

Как в кино- и видеохронике,

Запоротой при монтаже.

Ты знал, что уж если пора, чего

У вечности мелочь просить?

И детство свое не сворачивал,

А младшим оставил носить.

За эту ли связь поколенную,

За то ли, что сердце мое

Когда-то вмещало Вселенную,

А ты вытесняешь ее,

Нас вышлют в почтовом конверте и

Сожмут до формата avi.

Но мне ли бояться посмертия,

Тебе ли бояться любви?

 

***

В темноте стена, на стене – рогожка,

На рогожке – мир, а за рамкой – нет.

В человеке Бог продышал окошко,

Чтобы тот пришел посмотреть на свет.

Человек идет, изморось и ветошь,

Говорит Ему: там, за февралем,

Это Ты всеблаг, это Ты всеведущ,

Я же кислород, смешанный с углем.

Я и без того контур карандашный,

Торопливый штрих в западне орбит,

Хочется окно распахнуть, а страшно:

Вдруг испепелит?

 

***

Чтоб мир казался обжитей,

Веселую отрину злобу я

И научусь любить людей,

Во всяком случае, попробую.

По эту сторону строки

Не отпускай меня, пожалуйста,

И то, что люди – дураки,

Не гневом вырастет, а жалостью.

 

***

О ком написано гвоздем,

Под Спартаком, в тени парадной,

Мы тоже встанем и уйдем

Вверх по сварной,

по невозвратной.

Четыре варежки, и дым,

И в швах панелей стекловата –

Они останутся двоим,

Целующимся

воровато.

 

***

Я давно не люблю вас, не верьте,

Вы висите у нас на трюмо.

Вам грозит обнаружить в конверте

То, что вряд ли сойдет за письмо:

Голубую соседскую кошку

(Удивительно мерзкую тварь),

Катерок, голосящий истошно,

Марсиано-испанский словарь,

Фотографию старого кэпа,

Разводившего в трюме цыплят;

И дешевое синее небо –

По ведру поцелуев за взгляд;

И закат, написавший аллею,

Да не вставший потом с полотна...

А на белый конверт я наклею

Негашеную марку окна.


***

На заре таких уносит аист

Грузовой, за горы и за лес.

Он ногой толкается, качаясь,

Поднимая скрипы до небес.

В предрассветной дымке Боттичелли

Голосом осипшим, пропитым,

Он поет: «Крылатые качели!

Я не буду больше молодым...»

И с улыбкой детской и счастливой

Он, фальшивя разве что едва,

На пустой бутылке из-под пива

Выдувает нежные слова.

Как бы сердцем ни были мы зорки,

Те качели ржавые вольны

Походить на каждые задворки

Пьяной, отмудоханной страны.

 

* * *

Богу, совести, честному имени –

Больше мы никому не должны.

Всё, что можно купить или выменять,

Остается с другой стороны.

Покупая за дружбу – приятельство,

Покупая за преданность – страсть,

Ты свое ощущаешь предательство,

Ты себе позволяешь пропасть.

Это сделано ими – поверь, прости –

Пусть у них и болит голова.

Как окурки и нефть, на поверхности

Остаются чужие слова.

Ты – вода, так с какой к тебе меркою?

Всё равно утечешь налегке.

Ты должна только Богу и зеркалу,

И вот этой последней строке.

 

***

Судьба растерла палочку чернил.

Пиши. Терплю холодные касанья.

Их узнает любой, кто хоронил, –

Приметы пустоты и угасанья.

Как бы песчинка жжется под ребром:

Чужая смерть, агония чужая.

Проси добром – вернется серебром

И бросит, ничего не выражая:

Мол, немота погасит плач и речь,

А рана будет легкая – сквозная.

Прошу – и не умею уберечь.

Ни имени, ни адреса не знаю.

 

* * *

Пусти меня к семи ветрам,

К чужой вражде, к чужой заботе,

Ну хоть в рабочем эпизоде,

Не выходящем на экран.

Еще раз – крыльями в прибой,

И через море – за оливой.

Я захотела стать счастливой –

И разучилась быть собой.

Улыбку донага раздень,

Кричи на языке растений.

Я не отбрасываю тень,

Но кто отбрасывает тени?

Когда взойдут материки

И антилопы на капоте,

Хоть по несбывшейся свободе

Оставь мне видимость тоски...

 

* * *

Ноют сироты – губы и руки.

Оплетает вагонные сны

Камертонная нота разлуки,

Холодящая кожу спины.

С металлическим привкусом Юга

Жестяная колесная клеть,

Поезд сам научился баюкать

И еще колыбельные петь.

Томик, взятый в дорогу, прочитан.

Тонко пахнет из окон иссоп.

А меня проезжают транзитом

Восхищение, боль и озноб.

Мы пернатые, Серые Шейки,

И не видим дорожную грязь.

Засыпаю на липкой скамейке,

Навсегда ничего не боясь.

 

* * *

А что делать,

Если чуть выше его лопаток,

Посередине,

Надпись на базовом женском:

«Центр обитаемой Вселенной –

Здесь».

Или,

Как это читается в некоторых диалектах:

«Носом утыкаться сюда».


*  *  *

Судьба улыбнулась. Видишь, она щербата –

Игла, киксуя, чиркнула по шеллаку.

Есть те, кто пляшут, когда начинают падать,

И есть другие, которые лезут в драку.

У них под веками бьется чужое, волчье,

И поздно уже придумывать имена им.

Еще есть третьи, привыкшие падать молча,

Но мы о них вообще ничего не знаем.

 

*  *  *

Когда умру, ты скажешь за меня?

Я не прошу защитника иного.

Есть многие, умеющие слово

Крутить, в любую сторону клоня.

А ты не крутишь. Говоришь как есть.

Не снисхожденья просишь – пониманья.

Пожалуйста. Пожалуйста, поймай мне

Благую утешительную весть.

Я подожду, пусть переносят суд,

Сдается, не такой уж он и Страшный.

Полвека в лимбе, думая: когда ж, ну?

И чувствуя, что все-таки спасут.

Мой рот заклеен белой кнопкой Mute.

Я чересчур во многом виновата.

Я не прошу другого адвоката.

Скажи им ты. Тогда они поймут.

 

*  *  *

Дыши, дыши, закусывай губой,

Скрывая от стоящих за тобой,

Что не хватает сил на айнэнэ,

Что позвонки растаяли в спине,

Что хочется бежать, но паралич,

И ты глядишь безумно, как Ильич

В двадцать четвертом, дергая бровьми,

Но кто-то задирает, черт возьми,

И ты встаешь и с ходу лезешь в драку,

Ты – куколка, до стадии имаго

Тебе еще четырнадцать смертей,

Ползи на свет, себе осточертей,

Мигай, как потерявший сеть модем,

Но что теперь прикажешь делать с тем,

Что ты, переставая ждать удара,

Оцепенело падаешь ничком,

И взмахивает молния смычком,

И небосвода лопается тара.

 

Ural Music Night

 Птиц назови и зверей из-за кадра озвучь,

Но, тишину опрокинувший, будь начеку:

В эту мелодию вшит пневматический ключ,

Эту мелодию можно приставить к виску.

Эта мелодия кружится веретеном,

Кошка из погреба – мыши, естественно, в пляс,

Как шелуху из решетчатой клети с зерном,

Новый рассвет из мелодии выдует нас.

В стеклах высоток восход коротнул и сгорел.

Если не строить из полистирола Эдем,

Музыка сфер превращается в музыку стрел,

Высвобождая энергию звездных систем.

Место – пространство Вселенной, а время – сейчас,

Поздно на тестовом стенде испытывать злость,

Если над городом сходится весь этот джаз –

Музыка надфилем входит в височную кость.


*  *  *

Света нет. Увидеть предстоит нам

Процион и месяц молодой,

Но земля пока еще безвидна,

И никто не вьется над водой.

Волком в роще воет неотложка,

У таксиста глохнет помело.

Посиди со мной еще немножко.

Посиди, пока не рассвело.

 

*  *  *

Ну, прости. Бесполезно браниться

И пытаться исправить меня,

Нарушать, выдыхая, границы –

Неотвязное свойство огня.

Опоздал отшатнуться обратно –

Пепел улицы сплошь затянул,

Но метафоры трупные пятна

Исчезают с пергаментных скул.

На конверте, обугленном с краю,

Разобрать бы строку «адресат».

Только stay by my side повторяю,

Только stay, говорю, by my side.

*  *  *

Не включай так ярко лето,

Глуше, глуше, всё равно

В царство доблести и света

Мне въезжать запрещено,

Я объект иного вида,

Я совсем другая тварь.

Помяни царя Давида –

Очень выдержанный царь.

Помяни и этих, вроде

Предназначенных борьбе:

И Дубровина Володю,

И Маресьева А. П.,

Честных, искренних ab ovo,

Появившихся не зря –

Данко, Гулю Королеву,

Иудейского царя.

 

*  *  *

Наплывая с севера и справа,

Пеленой пытаются облечь

Все слова из тающего сплава

Эту намагниченную речь.

Бродят, уподобившись напитку,

Спящему в затворе водяном,

Что ни процитируешь навскидку –

Прозвучит о том же, об одном.

Не прикрыться репликой готовой,

Промолчав, не спрятаться в толпе,

До того чужое даже слово –

Каждое – бесстыдно о тебе.

 

*  *  *

Не зарекаясь от зимы

И не считая, сколько пройдено,

Все недолюбленные мы

Полюбят Бога или Родину.

В несвежие воротники

Вжимая голову поникшую,

К удару любящей руки

Мы с манной каши пообвыкшие.

Со спиц неровный ряд петель

Роняя на пороге терема,

Всех недолюбленных детей

Припомнит Родина растерянно.

В июне снегом по спине,

Но для любви, а не для жалости

Заплачешь, Родина, по мне?

Заплачь хотя бы ты, пожалуйста.

 

*  *  *

История, увы, всегда одна и та ж, но

Доселе никого не учит ни черта.

Она любила Вас так истово, так страшно,

Что я была от Вас авансом привита.

Не выжила еще покамест из ума я

И не по Вам сойду, когда настанет срок,

Но я должна сказать, что в целом понимаю,

За что она Вас так... не дай кому-то Бог.

 

*  *  *

Подломится закат, замшелый и дремучий,

Теперь определи, откуда ждать рассвет.

Оставь меня, оставь. Пожалуйста, не мучай.

Ты сам учил в восьмом: на свете счастья нет.

Нахмурив облака, нависло неблагое.

Включи субтитры для Ионы и кита.

Я многого хочу. Свободы и покоя.

Пусть будет темнота. Пусть будет пустота.

Реальность поплыла, воспользуйся резервной,

Глупец, искра уже попала в кислород,

Но если под золой еще живые нервы,

То чем теперь кричать утратившему рот?

 

*  *  *

На обломанных спичках гадая: идти – не

Выходить за черту, где разлит Poison,

Биполярник танцует на тонущей льдине,

У него начинается новый сезон.

Это гибель всему. Если хочешь, дотронься,

Настоящий анчар не бывает колюч,

Каждый может вручную закатывать солнце,

Если знать, где в диспетчерской стрелочный ключ.

Улыбаясь в закат сквозь прощальное фото,

Надевая скафандры из синего льда,

Мы уходим под самую темную воду,

И она запирает за нами врата.

 

*  *  *

У недавно отрытого рва

Немоты испугаться того же:

Если ты выдыхаешь слова,

На спине загорается кожа.

Даже если я не прозвоню

Эту схему – где ржа, где ледышка,

Кислород, поднесенный к огню,

Гарантирует яркую вспышку.

Я боюсь, что сомнется каркас,

Разлетится, как шведская мебель,

И угарный останется газ,

И горячий останется пепел.

Перетянутый мертвой петлей,

Застывая в растянутом кадре,

Обещает засыпать землей,

Но куда ему, бедному, вряд ли.

 

*  *  *

Что замолчал? Отвечай уже! Sprechen Sie russisch?

Давай учи меня этому. Или ты трусишь?

Я была femme fatale и сорокалетним подростком,

У меня три скина для разговоров о Бродском,

Я избегаю героики, мои товарищи – землеройки,

Мое тотемное дерево спилено при застройке,

Моя тоска воспаляется, подобно импланту,

Меня тошнит от ума и рвет струей от таланта,

Я задыхаюсь под панцирем, как пехотинец из СОБРа,

Так научи оставаться тебе подобною!

Доброй.

 

*  *  *

Над заурядной, почти человеческой внешностью

Неосторожно распахнуты навьи твои,

Кажется, я поглупела от грусти и нежности,

Кажется, я заблудилась в горящей любви.

Школы не знать – помереть безмятежно и неучем,

Нет же, находишь восток и бредешь посолонь.

Я бы дышала – но нечем и, кажется, незачем,

Я бы бежала,  но в топь или прямо в огонь?

Слышу: не бойся, на помощь придем обязательно!

У горизонта дрожит заходящий карась,

А надо мной, стрекоча, пролетают спасатели,

Только я спряталась и до сих пор не нашлась.

 

*  *  *

Облизни химический карандаш,

Нарисованный персонаж,

Ничего мы не знали какотченаш,

Только песню про небонаш,

Где живым, разбившись, вставал пилот,

А потом возвращался вброд.

Неужели светлый летучий флот

Поднимался из тех болот?

И, слова понимая еще с трудом,

Оставляя их на потом,

Мы не знали, какой он – родимыйдом,

Но усвоили: небо – дом.

 

*  *  *

Если верить тому, что в свитках прочел толмач,

Оказаться не может смертным никто из нас, но

Восьмилетний мальчишка, чеканящий стертый мяч,

Тоже думает, будто время ему подвластно.

На мыске кроссовка – главная из планет,

Закипающей в жилах радости нет предела...

Я люблю тебя. Это законно? – Вообще-то, нет.

Но ведь ты, я понял, этого и хотела?

 

*  *  *

– Исчислена и утешена, коснись – полетит зола

Ответом всему, способному ее попросить: «Останься»,

К чертям это всё и к лешему, 

Но как-то еще жила,

Тяжелой, давящей яростью прикованная к пространству.

Но не было утешения. Слова на мольбу не трать,

Появится сила темная и нечисть ее лесная.

Ты знаешь, как страшно – сутками, годами не умирать

Из ненависти?

(затягиваясь, бросая окурок)

– Знаю.

 

*  *  *

Всегда не знала,

Почему больно и страшно –

Слова разные.

Страшно –

Это когда пропускаешь удар

И внутри расползается

Невидимая гематома.

А больно –

Это когда тело кричит: «Страшно!»,

Потому что ты, дурак,

Неаккуратно с ним обращался,

И теперь оно может умереть.

Не то съел,

Не то выпил,

Не то схватил,

Перешел улицу

В неположенном районе,

Родился

Там, где и не собирался.

 

 

Спонсор рубрики Алексей Жоголев

 

Поделиться:
118
КОММЕНТАРИИ К ЗАПИСИ:
Нет комментариев
Только зарегистрированные пользователи могут оставлять свои комментарии и отвечать на чужие.

Дорогие читатели!

Поддержать журнал о культуре, издающийся в русской провинции в антикультурное время, – достойный поступок.

Ваша щедрость не сделает нас богатыми, но позволит представить Вам творчество талантливых людей, продолжающих чернилами на бумаге или маслом на холсте пытаться изменить этот мир к лучшему.

Константин Саломатин
Главный редактор журнала «ЭКЗЕМПЛЯР»